Глава 25

Свиту довезли до боковых дверей, быстро высадили на низком крыльце и развели по комнатам. Мои спутницы и доктор Елиазар Никитич не спешили меня оставлять, но за ними пришли слуги, уверяя, что комнаты готовы и нужно успеть отдохнуть, ведь скоро девушек или доктора могут пригласить к себе его высочества!

Я осталась одна. Даже кучер куда-то ушел. Вздохнула, поискала свою трость, вспомнила, что юнкер носил меня на руках, а трость осталась в Михайловском дворце, и запечалилась.

Сползти на землю, наверное, сумею, но как идти? От долгой поездки я устала, а ноги ослабли. Потешать народ, ползая на четвереньках, не хотелось. Отобрать бы у кого-нибудь грабли, вместо трости, но где тут, у дворца, их найдешь? Ждать няню? Слуги едут в телегах где-то позади, кто знает, когда доберутся? Солнце припекало, хотелось есть, пить и в туалет. Еще немного, и мне придется искать опору и плестись к нарядной деревянной двери, чтобы не опозориться на глазах всего дворца…

Юнкера Неклюдова, быстрым шагом подошедшего к экипажу, я встретила мрачным взглядом. Заподозрила, что он намеренно подождал, чтобы у меня не осталось выхода — или согласиться на его объятия, или ползти самой, без трости.

Впрочем, руки я ему протянула — понимала, что вариантов нет. Варфоломей Семенович с каменным лицом подхватил меня на руки и понес. Кажется, к этому зрелищу все уже настолько привыкли, что никто даже головы не повернул, когда он вошел в крыло, выделенное свите, поднялся по лестнице и занес меня в отведенную мне комнату, усадил в старое потертое кресло и… откланялся.

Если честно — я вздохнула с облегчением. Вздохнула и огляделась. Комната, как и прежняя, располагалась на верхнем этаже и представляла собой небольшое пространство, щедро заставленное мебелью времен Екатерины Великой.

Вольтерьянское кресло с высокой спинкой, широкими подлокотниками и подставкой для ног, обитое полинявшей и потертой когда-то малиновой кожей, занимало пространство между узкой кроватью и маленьким письменным столиком на тонких хрупких ножках. Верхнюю крышку столика украшала великолепная мозаика из драгоценных пород дерева, покрытая изрядно поцарапанным лаком. Ножки его, кажется, грызла собачка, а в ящиках не лежало ничего кроме пыли.

Траченный молью ковер с расплывшимися пыльными цветами прикрывал рассохшийся пол. Мой сундук слуги внесли и поставили у двери, и, собственно, место закончилось. Я поняла, что няне придется спать на сундуке, благо у него была плоская крышка. Уголок с “туалетной тумбой” и ширмой прижимался к двери, и, кажется, я не смогу укрыться в нем в этих широких юбках.

Зато единственное окно было занавешено когда-то роскошной бархатной портьерой, и она недурно прикрывала комнату от яркого летнего солнца.

Я еще раз осмотрела свое новое жилище и осознала — меня снова поселили отдельно!

Этому невероятно обрадовалась мадемуазель Бахтина, заглянув ко мне “по-соседски”.

— Мадемуазель Воеводиной приказали переселиться ко мне! — сказала она почти торжественно и внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции. Я расстроенно вздохнула, и, вероятно, это получилось очень хорошо, потому что рыжуля тотчас бросилась меня утешать:

— Александра очень хотела жить с вами, но ей не позволили!

Я поморщилась. Уже усвоила, что в этом мире значение имела любая мелочь — взгляд, кивок, расположение подписи в указе или несколько небрежных слов.

Приказ поселить меня отдельно — без просьбы или явной необходимости — что-то означает. Не желаю гадать, что именно, но боюсь, придется выяснить этот вопрос.

Между тем, не дождавшись от меня лишних слов, Аглая сообщила, что ее высочество определила следующее задание! Вечером этого же дня состоится маленький развлекательный вечер “для своих”, на котором каждой будущей фрейлине предписано прочесть стихотворение.

— Наши барышни помчались в библиотеку, чтобы отыскать что-то приличное и возвышенное, — хопала рыжими ресницами мадемуазель Бахтина, — прославляющее императора и его семью!

Я хмыкнула, вспомнив “Ноэль” Пушкина, но вежливо спросила:

— А вы, мадемуазель, уже выбрали стих?

— Я выбирала между Аполлоном Майковым и Аполлоном Григорьевым, — преувеличено тягостно вздохнула барышня, поглядывая на меня из-под ресниц.

Я покивала. Про Аполлона Григорьева я мельком слышала, что он был автором некоторых романсов, доживших до моих дней. В голове внезапно всплыла подсказка от Кристианы, и я сделала круглые изумленные глаза:

— Мадемуазель Бахтина! Неужели вы собрались читать то самое стихотворение? — тут я перешла на шепот: — Про две гитары? “Две гитары за стеной жалобно заныли…” Или… “Поговори хоть ты со мной, подруга семиструнная”?

Аглая тотчас стала пунцовой.

В ответ потеплели щеки у меня, и я вдруг поняла, какое неприличное предположение я только что высказала. Романсы, которые я припомнила, относились к разудалым, почти гусарским, и барышне из приличной семьи знать их не полагалось! Я же назвала их с непринужденностью и легкостью прожженной, кхм…

— Что вы! — Аглая полыхнула непритворным возмущением.

— Простите, мадемуазель Бахтина, я позволила себе лишнее, — тотчас исправилась я, — это была неудачная шутка. По правде говоря, я подслушала названия песен у дежурных офицеров, когда они шумели под окном, еще раз простите!

На мое счастье, Аглая была отходчивой. Она старательно расправила юбку и, глядя на меня с легкой укоризной, сказала:

— Я хотела прочитать стихотворение господина Григорьева “Доброй ночи”! Весьма лиричное и приличное!

Я покивала, одобряя, и сказала:

— Слава Богу, вы благоразумнее меня, мадемуазель Аглая! А какое стихотворение вам приглянулось у господина Майкова?

— “Уходи, зима седая”, — гордо сказала рыжая и почти пропела пару строк :

— Уходи зима седая!

Уж красавицы Весны

Колесница золотая

Мчится с горней вышины!

Ее красивый голос рассыпался звонкой дробью, и я даже слегка позавидовала.

— Вы прекрасно читаете, мадемуазель! Так отчего же вы не остановились на этом стихе? Звучит красиво и очень торжественно!

— О, мне хотелось чего-то особенного, мадемуазель Морли! — призналась рыжая. — Я искала нечто такое, что подчеркнет особенность нашего… отбора.

Тут я вздрогнула. Значит, мне не показалось, это все-таки отбор! Но промолчала, чтобы не спугнуть источник информации.

— К счастью, я вспомнила про Евдокию Ростопчину! — восторженно продолжила Аглая. — Ее восхитительное стихотворение “Что я люблю в красоте” подходит для поэтического вечера как нельзя лучше!

Тут она процитировала:

“Что мне до прелести румянца молодого?

Что в правильных чертах, в роскошной красоте?..

Не говорят они ни сердцу, ни мечте,

Под оболочкой их нет отблеска святого…”

Я похвалила, как могла, и сама задумалась — что же прочесть мне? Что-то такое, что я помню наизусть и сумею прочитать без запинки. В голову лез только школьный курс — “Бородино”, “Сижу за решеткой”, “Мороз и солнце”, и все это никак не годилось для выразительного чтения, что же делать?

И… тут я вспомнила фильм “О бедном гусаре замолвите слово” и стихотворение Марины Цветаевой. В урезанном виде оно совершенно точно произведет впечатление. А если еще попросить музыкантов подыграть что-то пронзительное и нежное на скрипке…

В общем, я несколько рассеянно попрощалась с мадемуазель Бахтиной и села к тому самому письменному столику с погрызенными ножками. Няня отыскала для меня в сундуке чернильницу и бумагу, я очинила перо, обмакнула его в черную жидкость и вывела:

— Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса…

Когда я закончила, всех позвали на обед. Я собиралась оставить листы на столике, но разворчалась нянька:

— Бамбина, ты последний ум потеряла? — шепнула она. — Ты уйдешь, я тебя вниз поведу, кто знает, какие fantasmi тут бродят?

Я признала правоту старой итальянки, шутя скрутила два листа в трубочку и сунула в декольте. Просто посмеяться. Но няня одобрительно покивала и помогла мне выйти в коридор.

Обед, наступивший ближе к ужину, ничем особенным не запомнился. За столом сидели только девушки, и ели они довольно торопливо, обсуждали стихи, незнакомых мне авторов и выбирали наряды для выступления.

Вот тут я напряглась — про платье я даже не подумала! Впрочем, я тут же вспомнила, что синее платье маменька нарочно сделала универсальным — если снять верхнюю манишку и отстегнуть длинную часть рукава, платье будет выглядеть вполне себе вечерним. С этой мыслью я вернулась в комнату и велела няне готовить платье к вечернему выступлению.