Глава 27

К счастью, меня отвлек мальчишка, притащивший “на буксире” скрипача.

Обычный мужик — длинноносый, помятый, с какими-то крошками в складках рубахи, смотрел на меня как баран на новые ворота — абсолютно бессмысленным взором.

— Любезный, — под этим взглядом я невольно заговорила с ним, как с идиотом, — мне сказали, вы лучший скрипач в оркестре!

— Умеем кое-что, — ответил мужик и почесал щеку.

Я открыла рот, чтобы отчитать его, и тут же закрыла, вспомнив свою прежнюю работу и то разнообразное количество нервных, трепетных и ранимых творцов, которое проходило через мои руки.

— Очень рада знакомству, — мягко сказала я, — сегодня здесь будут читать стихи. Все барышни готовят наряды, декорации и эффектные детали, а я бы хотела, чтобы мое стихотворение сопровождала музыка. Скрипка. Одинокая, трепетная, с очень чистым звуком. Можете помочь?

Мужик захлопал ресницами, как барышня или растерянная корова. Кажется, с ним еще никогда не разговаривали вежливо, не предлагали оказать помощь знатной девице, да еще в руках этой девицы мелькнул полтинник!

— Отчего ж не помочь? Да что играть-то надо? — спросил скрипач.

— А это вы сами решите, — сказала я в ответ, — я буду читать, а вы играть. Только тихо-тихо, чтобы все, кто будет слушать, прислушивались. Понятно?

— Барышня, мне бы это… водки стопку, чтобы руки не дрожали, и… порепетировать бы!

Я взглянула на мальчишку, который привел скрипача — он отошел недалеко и прислушивался к нашему разговору.

— Водку, я думаю, вон тот ловкий малый вам раздобудет… А порепетировать… Я не знаю, куда тут можно отойти, чтобы и на виду быть, и никто не подслушал.

Мальчишка все понял верно, сразу подошел ближе и влез в разговор:

— Водки принесу, у Митрича шкалик в контрабасе завсегда есть, а тихонько поиграть можно вон там, в галерейке, лакеи там бегают, да им наплевать, — грубо, но верно выразился парнишка.

На том и порешили.

Пока я медленно, стараясь не нагружать больную ногу, брела к галерее, скрипачу раздобыли стопку и инструмент.

Я негромко прочла стихотворение, он уловил его ритм и так же тихо, едва слышно, наиграл.

— Великолепно! — сказала я, оценив игру. — Теперь ступайте, переоденьтесь, я выступаю последняя, буду ждать вас в зале!

Странно вдохновленный, с блестящими глазами, музыкант ушел, а я уставилась в окно на зелень парка, с тоскою думая о том, что не желаю соревноваться в глупостях, но мне не оставляют выбора.

Вдруг рядом что-то негромко стукнуло.

Я повернула голову и оторопела — у стены прямо под моей рукой стояла трость. Безумно красивая трость с тяжелым круглым набалдашником, удобно ложащимся в руку. Не знаю, из чего она была сделана, потому что всю поверхность покрывали эмалевые узоры. Острый металлический конец вполне мог служить оружием, а в самом верху рукояти сиял рубин.

— Я заметил, что вы забыли свою трость, — прозвучал над ухом голос. Теплое дыхание пошевелило волосы над ухом, и кожа отозвалась мурашками. — Поэтому позволил себе найти для вас замену.

Я посмотрела на трость, не прикасаясь к ней.

— Очень красивая вещица, — признала я, — и очень дорогая. Простите, но я не могу ее принять.

— Просто воспользуйтесь ею, пока не сумеете вернуть свою, — предложил юнкер Неклюдов.

Я немного поколебалась и приняла это щедрое предложение. Неизвестно, сколько времени мы проведем в Павловске, мне нужно двигаться, гулять, ловить солнце, чтобы не превратиться в бледную тень с лишним весом и дряблой кожей. Без трости это будет крайне неудобно.

— Благодарю вас, Варфоломей Семенович, обещаю, что верну вам трость, как только в ней отпадет необходимость!

Юнкер щелкнул каблуками и ушел, а я поспешила вернуться в зал. Судя по затихающему шуму, поэтический вечер должен был вот-вот начаться.

Как только я устроилась на банкетке сбоку от сцены — именно там сидели участницы, чтобы удобно было выходить на невысокий полукруг, чуть приподнятый над паркетом, — как раздался звон колокольчиков, и на сцену вышла Сесилия де Анкоро. Она объявила поэтический вечер и добавила, что победительница обязательно получит награду из рук ее высочества.

— Участницы выступают по жребию, и я приглашаю сюда мадемуазель Ливен!

Вышла девушка с заиканием. Краснея, она прочла отрывок баллады таким напевным и плавным голосом, что ее заикание было почти незаметным. Я искренне восхитилась, потому что видела, с каким трудом она вела светские беседы, а вот стихи она читала с явным удовольствием.

Следом за робкой Ливен вышла дерзкая Урусова. Она прочла оду Державина “К Фелице”, намекая на то, что нынешний император — наследник дел великой правительницы. Но прочла это произведение так пафосно и выспренно, что слушатели начали зевать.

Урусову повторили ее подпевалы — читали что-то такое же пафосное и скучное. Когда вперед вышла мадемуазель Бахтина, я зааплодировала особенно сильно, зная, что Аглая хотя бы даст пищу к разговорам своим неоднозначным выбором автора и произведения.

Рыженькой болтушке действительно удалось встряхнуть зал, так что следующих чтиц слушали более внимательно и обсуждали негромко. А потом настал мой черед.

Я вышла на сцену, опираясь на фантастически красивую трость, а за бархатным занавесом притаился скрипач.

— Дамы и господа, я хочу прочесть вам стихотворение одной знатной особы, которая просила не называть ее имени, — сказала я громко, — я выполняю эту просьбу. Госпожа М. “Генералам 1812 года”!

Скрипка, до этого едва шепчущая за занавесом, заиграла чуть громче, зрители начали удивленно переглядываться, а я начала чуть тише:

— Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса…

Когда я закончила читать, а скрипка всплакнула последним аккордом, в зале повисла секундная тишина, а после раздались аплодисменты. Медленные. Тяжелые. Аплодировал сам Михаил Павлович. Великий князь и младший брат императора не любил ни светских бесед, ни поэтических чтений. Подозреваю, он остался в зале только из солидарности с другими офицерами, вынужденными слушать девичий лепет, но это произведение зацепило его обожающую армию душу.

— Мадемуазель, — сказал он, когда я осторожно спустилась в зал, — думаю, никто из присутствующих не станет возражать, если я объявлю победительницу прямо сейчас?

Никто, конечно, не возразил.

Меня трижды прижали к довольно крепкой, пахнущей табаком и “кельнской водой” груди и вручили перстень с крупным сапфиром в окружении бриллиантов.

Елена Павловна выглядела слегка недовольной — кажется, приз предполагался другой, да и вручить его должны были не мне, но возражать и спорить великая княгиня не стала. Только попросила список стихотворения, который я ей с поклоном тотчас и вручила.