Глава 29

В саду мы провели время до обеда.

Немного побродили по аллеям, обсудили миновавший поэтический конкурс, мою победу и “знатную особу, пожелавшую остаться неизвестной”.

Барышни строили самые фантастические предположения — кто же написал эти стихи? Вспомнили даже Маргариту Тучкову, вдову того самого Тучкова-четвертого, ушедшую в монастырь после смерти мужа и сына. Я стойко держалась и тайну не открыла.

Переключились на музыкальный вечер.

Александра пожелала исполнить кантату на итальянском, одну из тех, что воспевает любовь к Родине и жаркому итальянскому солнцу.

Аглая подумывала о какой-нибудь популярной мелодии польки или мазурки, чтобы создать танцевальное настроение.

Я сразу предупредила, что буду исполнять колыбельную.

— Колыбельную? — хором изумились девушки.

— Это единственная песня, которую можно петь абсолютно любым голосом и даже при отсутствии слуха, — улыбнулась я.

Почему-то девушки призадумались.

Обедали мы снова в компании ее высочества. Михаил Павлович отбыл на маневры в Петергоф, так что наша покровительница велела быть за столом абсолютно всем — в том числе и офицерам сопровождения. При этом карточки лежали так, чтобы барышни и мужчины художественно перемешались.

Не знаю как, но с одной стороны от меня оказался Неклюдов, а с другой — Баташев.

За Баташевым должна была сидеть Александра, но… кажется, мои слова упали на благодатную почву или девушки посмотрели на своих кавалеров другими глазами, но рядом с Баташевым сидела Аглая, сверкая рыжими волосами, улыбкой и нежной, покрытой веснушками кожей.

За пять минут перед подачей первого блюда она умудрилась уронить салфетку, дернуть капитана за рукав и рассмешить его так, что он начал смотреть на нее с легким восхищением и закономерным опасением.

Я мысленно потерла руки — тут явно все складывается. Скучающий в пасторальном замке принц обнаружил поблизости живой огонек и проснулся.

Ещё интереснее обстояли дела у Бобринского и мадемуазель Воеводиной. Сначала они оба смутились и покраснели. Потом дружно отодвинули тарелки с неудачным супом. А потом Саша со вздохом сказала, что маменька учила ее варить подобный суп иначе. А нянюшка показала, как печь маленькие сдобные булочки к столу, по которым она очень скучает.

Юный Бобринский тотчас подхватил беседу, поделившись своими детскими воспоминаниями, и… за эту парочку я тоже была спокойна!

— Наслаждаетесь результатом своих интриг? — интимно шепнул на ухо Неклюдов.

— Не понимаю, о чем вы, господин юнкер, — резче, чем это было принято, сказала я.

— Вы правы, мадемуазель Бахтина больше подходит капитану. Здесь мало кто знает, но его ордена получены за вылазки в стан врага. Он любит риск и перчинку в жизни, хотя производит впечатление этакого усталого старого воина.

Я молча уставилась в тарелку с жарким. Суп уже унесли, и я пыталась понять, чем я рискую, пробуя мясо в такую жару.

— Господин Бобринский нашел в вашей подруге отличную собеседницу. Думаю, с такой поддержкой он быстро сделает карьеру. Воеводины умеют поддерживать своих, — продолжил Неклюдов отвратительно бодрым тоном.

Я упорно разглядывала лежащий на тарелке кусок, не реагируя на слова юнкера.

Вот зачем он ко мне пристал? Занялся бы прихлебательницей Урусовой, сидящей с другой стороны. Мадемуазель Сен-Дени, кажется.

Неклюдов отодвинул тарелку, не прикоснувшись к своему куску. Я последовала его примеру. Следующим блюдом подали речную рыбу, и все с долей облегчения схватились за вилки. Рыбу выловили тут же, в реке, так что она однозначно была свежей.

Юнкер дал мне поесть — наверное, потому, что ел сам. А после вернулся к разговору. И начал его… с Пиль-башни!

— Вы слышали, мадемуазель Морли, вчера снова случился переполох в Пиль-башне? Горничные, отправленные туда убираться, прибежали с криком. Уверяют, что призрак захлопнул двери и гнусно выл под окном, запрещая посещать место его упокоения.

Я хмыкнула и не удержалась:

— Дверью хлопнул, скорее всего, сквозняк, а завывали под окном деревенские мальчишки, которых лишили места для игр. Насколько я знаю, Пиль-башня была построена как павильон, и никаких тел в ее стены не прятали.

— А вдруг? — Неклюдов поймал мой взгляд и подмигнул.

Я даже растерялась, но тут в нашу беседу вмешалась та самая мадемуазель Сен-Дени. Тощая девица с кукольным лицом и жесткими, как пружинки, локонами:

— Призраки! Фантомы! Это так интересно, месье! Неужели наши храбрые защитники отправятся в эту ужасную башню, чтобы поймать призрака?

Неклюдов чуть приподнял брови, выказывая изумление такой бесцеремонностью дамочки, за которой по правилам этикета должен был ухаживать ее сосед слева. Однако мадемуазель эта гримаса не остановила:

— Господа! — она обратилась ко всем достаточно громко. — Развейте наши страхи! Выловите призраков Пиль-башни, чтобы дамы могли спокойно спать!

Офицеры, вынужденные прервать приятные беседы со своими соседками, повернулись к Сен-Дени с недовольным видом, но даже это на мадемуазель не оказало никакого впечатления. Она продолжила свои уговоры, и мне показалось, что делала она это вынужденно и через силу. Выполняла чей-то приказ? Неясно. Однако усилия мадемуазель поддержали Урусова и “прихлебательницы”. В итоге прямо за столом мужчинам пришлось пообещать, что они вот прямо после беда отправятся к Пиль-башне и выяснят, что там происходит.

Склонившись над десертом, я застыла, пронзенная мыслью. Мужчины покинут дворец. Барышни останутся здесь, и… что-то произойдет?

Переполох в Пиль-башне слишком демонстративный, как и выступление мадемуазель Сен-Дени. Урусова выглядит слишком довольной, а Елена Павловна слишком спокойной.

Насколько я успела заметить, ее высочество весьма энергичная и деятельная особа, ничего не оставляющая без внимания. Почему она позволила Урусовой… верховодить за столом? Или это часть какого-то плана? Наказания? Голова кругом!

Неклюдов наклонился к моему уху и шепнул:

— Вам стоит уйти на прогулку, мадемуазель… Чтобы не пострадать снова.

— Снова? — дернулась я, поворачиваясь к нему.

Варфоломей Семенович абсолютно невозмутимо пробовал ягодный маседуан со взбитыми сливками и выглядел как довольный жизнью кот.

— Спасибо за совет, я непременно выйду прогуляться, — сказала я, вонзая ложечку в десерт, как меч в грудь врага.

Неклюдов улыбнулся и вытер усы салфеткой.