Глава 33

Стол накрыли с большим изяществом.

Живые цветы украшали каждый прибор. Молодожены сидели рядом, не глядя друг на друга. Более того, свежеиспеченная мадам Воронцова брезговала даже прикоснуться к супругу, а он наблюдал за ней с понимающей ухмылкой.

Чуяла я, что заплатили ему немало. Вылечить такие болезни невозможно, но скрасить последние дни щедрым потоком золота — почему нет?

Рядом с новобрачной сидел поручик Свиблов и не сводил глаз с баронессы Ливен, сидящей рядом с Воронцовым. Я буквально видела, как он сравнивал двух девушек, и… радовался, находя в своей случайной невесте достоинства.

В сущности, Ливен была неплохим человеком, но слишком привыкла подчиняться, вероятно, росла с властной матерью, чем Урусова и воспользовалась, втянув молодую девушку в свои интриги.

Если поручик поступит как бригадир Ларин из “Евгения Онегина” — то есть увезет жену в деревню на год-другой, оторвав от старых “подруг”, то будет счастлив с женой, увлеченной домашним хозяйством и рождением детей.

Я сидела в середине стола, а рядом, как обычно, устроился Неклюдов, и, кажется, этому уже никто не удивлялся. Несмотря на роскошный декор, еды подавали не больше обычного, разве что в конце трапезы вынесли мороженое, вернее, замороженное ягодное пюре с сахаром, украшенное взбитыми сливками.

Барышни ахнули от восторга — мороженое украсили живыми фиалками, да и в целом лакомство было редким. Я же, пребывая в задумчивости, довольно равнодушно попробовала розовую массу из креманки, нашла сорбет отличным, а сливки — слишком жирными, и слегка рассеянно отломила еще кусочек.

— Вам не слишком нравится мороженое? — вкрадчивый голос над ухом вызвал толпу мурашек и… опасение.

Как я могла забыть о постоянном и пристальном наблюдении?

— В моем положении лучше есть поменьше и пренебрегать десертом, — честно ответила я, — нога не позволяет много двигаться, и если я увлекусь сладостями — корсет треснет.

Кажется, моя откровенность обескуражила юнкера, но он тут же покачал головой:

— А мне показалось, что вам просто не слишком понравилось мороженое. Что странно, прочие барышни от него в восторге!

— Вкусы у всех разные, господин юнкер, — сказала я ровно и ощутила, как неприлично близко наклонился ко мне мужчина — я ощущала тепло его дыхания, и, на удивление, оно не вызывало у меня раздражения или гнева.

Прежде чем я отодвинулась, он сам вернул “приличную” дистанцию, а все остальные, включая ее высочество, сделали вид, что не заметили!

Я снова терялась в догадках — кто такой Неклюдов? Ну не наследник же трона? Он абсолютно не похож ни на правящего императора, ни на его братьев. При этом Елена Павловна держится с ним не просто любезно, как с прочими офицерами, а как с человеком давно знакомым, но не близким. Без страха, впрочем, и без опасений. Значит, Неклюдов не служит в Третьем отделении, к примеру. Тогда где? И при чем тут его боевые подвиги? Ничего не ясно!

— Вам очень идут эти цветы, — прищурился Неклюдов, провожая меня из столовой в музыкальный зал.

Я вздрогнула и мысленно себя обругала. Почему я решила, что букет прислал именно он? Судя по начинке конфет — не он. Я бы заподозрила Урусову, но даже раздавленная браком госпожа Воронцова не удержалась бы, посмотрела на меня ехидно или с ожиданием — мол, когда же эта дикая полуитальянка устроит неприличное представление? Значит, не они.

На мгновение меня накрыло паникой — неизвестный даритель подмешал в конфеты что-то хмельное, но и цветы могли чем-нибудь обрызгать!

Потом успокоилась — я брала цветы в руки, чтобы обрезать стебли и листья, и со мной ничего не случилось. Да и теперь ни стебли, ни бутоны не касаются моей кожи. Цветы в прическе я, как положено, обернула влажной салфеткой, а те, что приколоты к платью, спрятали кончики в маленькой ракушке портбукета.

Неклюдов заметил мою заминку и взгляд на цветы. Что-то прокрутил в своей голове и поинтересовался:

— А вообще где вы раздобыли такие роскошные бутоны, мадемуазель Морли? Пионам еще рано цвести… Да и цвет у них… Необычный. Я видел такие только…

Тут Неклюдов поймал себя за язык и с легкой светской улыбкой завершил фразу:

— Нет, мне показалось. Вероятно, вам прислала их наша добрая хозяйка, как и другим девушкам, желающим украсить себя ради выступления!

Я моргнула, осознавая — действительно, у всех девушек в прическах красовались небольшие цветы или полураспустившиеся бутоны. Новобрачная, как положено, несла на голове несколько цветов апельсина, у прочих барышень мелькали различные белые и розовые цветочки, названий которых я не знала. И только в моей прическе красовались бутоны нежно-лимонного оттенка, отлично сочетающиеся с моим синим платьем.

Я, конечно, не помнила этапов развития селекции пионов, зато в голове промелькнули воспоминания о “дачных рынках” у метро. Обычно там присутствовали всего три цвета — белый, розовый и бордовый. Могли быть различия по махровости и степени зрелости бутонов, но именно эти оттенки считались для пионов основными.

Значит, то, что я прикрепила к платью — редкий сорт? Настолько редкий, что юнкер видел его у кого-то в оранжерее и запомнил?

Кто-то намекает на что-то? На что именно и кто?

Малышка Кристиана абсолютно не могла мне помочь в этой ситуации — она сама не ведала о редкости желтых пионов и вообще любовалась ими только на прогулках в Летнем саду.

У меня от ужаса даже голова зачесалась! Вспомнился тяжелый взгляд у Михайловского дворца, и захотелось просто вырвать цветы из прически и швырнуть на пол. Еле удержалась, уговаривая себя тем, что выступление опять по жребию, и может быть, на этот раз мне повезет, и я отмучаюсь в первых рядах.

Неклюдов тем временем вежливо протащил меня поближе к той части музыкального зала, в которой на столике расположилась шляпа для жребия. Одиннадцать барышень вынули из шляпы трубочки с номерами, и… я вытянула цифру “одиннадцать”! Сама!

Пряча вздох, присела на стул, чтобы прослушать выступление.

К моему удивлению, мадемуазель Ливен тоже участвовала в концерте — и пела очень даже хорошо, сама себе аккомпанируя на мандолине.

Александра блеснула оперной арией, Аглая — сложной в исполнении пьесой. К тому времени, как наступила моя очередь, зрители уже изрядно утомились от музыки и мечтали побыстрее разойтись по комнатам.

Я не торопясь подошла к инструменту, но садиться не стала — вместо этого попросила Аглаю мне аккомпанировать.

Мотив я напела ей на прогулке, и она опознала в ней какую-то не слишком популярную немецкую мелодию. Уверяла, что это “музыкальное сопровождение к балладе”, но мне было все равно. Русского текста барышни не знали, а услышав, едва не упали в обморок от восторга. Записывать я не разрешила, вновь сославшись на “знатную особу, которой не понравится, если кто-то украдет ее труды”.

В общем, я встала, старательно пряча трость в юбках, и запела — негромко и проникновенно:

— Спи, моя радость, усни…

В доме погасли огни…

Аглая моментально оценила мои вокальные данные и сместила регистр, чтобы мелодия звучала ниже.

Я допела в полной тишине, а потом зал разразился бурными аплодисментами — так сильно не аплодировали даже оперному голосу Александры Воеводиной! Кажется, я снова умудрилась выступить слишком ярко… Почему, ну почему я не могу удержаться в роли тихой “мышки”, годной лишь переписывать бумаги каллиграфическим почерком?

Переждав бурю восхищения, я попыталась вернуться на свое место, но меня остановила пожилая дама в первом ряду. Она приложила платок к глазам и заявила:

— Деточка, это бесподобно! Позвольте мне вас от души поблагодарить и обнять!

Я осторожно обняла хрупкую даму, облаченную в дорогой черный шелк, а когда все же вернулась на место, шустрая рыжуля толкнула меня локтем в бок:

— Знаешь, кто это? Графиня Бобринская! Сам император называет ее “ma tante” (“моя тётушка”)! Ой, смотри, она даже слезы утирает! Наверняка попросит список!

Я молча зашуршала листами.

Поздним вечером, когда все разошлись по комнатам, приглушили лампы, а кое-кто уже лег спать, в дверь моей комнаты постучали. Няня, бурча себе под нос, встала с сундука и пошла открывать, а я затаилась. Цветы я к этому времени выбросила, как и конфеты, и никого так поздно не ожидала.

Няня с кем-то поговорила — довольно строго, потом закрыла дверь и с некоторой растерянностью принесла мне шкатулку:

— От графини Бобринской, — сказала она, — ее сиятельство уезжает с первыми лучами солнца, поэтому просила передать!

Я осторожно открыла шкатулку и замерла от изумления — колье из некрупного, но ровного жемчуга — как раз юной девице под стать, плюс пара серег с одинокими каплевидными жемчужинками, как в это время говорили, “грушками”. Рядом лежала довольно небрежным почерком написанная по-немецки записка: “Фройляйн Морли, примите без стеснения от благодарной старухи. Вы напомнили мне мою юность. Графиня Б.”

Даже без гербовой бумаги я догадалась, что послание подлинное. Секретарь или мелкий чиновник должен обладать безупречным почерком для переписывания бумаг. Аристократ “высшей пробы” может быть нарочито небрежен в письме, ведь его записку все равно прочтут с почтением.

Я поставила шкатулку на столик и откинулась на тощую подушку. Каким боком мне вылезет внимание графини? Тетушки императора? Ох, что-то даже спать расхотелось!