Глава 34

Уснуть мне все же удалось, а за завтраком несгибаемая госпожа де Анкоро объявила свободный день. Мы могли заняться собственными делами — посетить купальни, написать письма родным или просто бездельничать. Единственное требование хозяйки дома — являться к трапезе в приличном виде и вовремя. В остальном — делай что хочешь.

Я сразу заподозрила новое испытание. Как поведут себя девушки без усиленного внешнего давления и контроля? Впрочем, мне скрывать нечего: я собиралась посетить купальни и отправить няню в прачечную с деньгами — чтобы заказать деликатную стирку белья и чистку платьев. Няня, конечно, хорохорилась, но я видела, что ей уже тяжело присматривать за моим гардеробом самостоятельно.

Однако планы пришлось подкорректировать — в коридоре мне встретилась счастливая Александра. К ней вернулась ее “девка”, вполне здоровая и целая.

Спятившую служанку довольно долго отливали в купальне холодной водой, потом поили брусничной водой и парили, чтобы изгнать остатки того, что попало в организм “неведомо как”.

В поедании конфект служанка не призналась, запаха алкоголя или дурманных трав от нее не было, так что все сочли временным помутнением и после бани отправили Арину к священнику — на исповедь и вразумление. Тот секрет раскрывать не стал — видно, пожалел дурную, просто причастил и прочел молитву о вразумлении, чем все и удовлетворились.

Поздравив мадемуазель Воеводину с добрыми вестями, я строго посмотрела на ее служанку и все же отправилась, куда собиралась — в мыльню. Это была не совсем баня, скорее банный комплекс с огромной каменной чашей-бассейном мрачного темного цвета.

Скамьи из дорогого мрамора с темными прожилками, вычурные светильники и… простейшие липовые шайки, кадушки и ковши для мытья. Я тихонько хмыкнула — и приняла помощь банщицы, когда она предложила расшнуровать платье.

Парились в бане все же не нагишом. Приличной барышне из приличной семьи для парилки полагалась длинная рубаха из тонкого льна, да и в бассейн особенно стеснительные окунались тоже в рубашках.

Я в бассейн не собиралась — нырнуть нырну, а как выбираться буду? Чаша — она чаша и есть, без крепких ног не выбраться. Еще меня волновала драгоценная трость — как она перенесет влажность? Но и рисковать идти по каменному полу без опоры я не хотела. Дилемма! Замотать трость в полотенце и надеяться, что повезет?

Пока я размышляла, банщица ловко меня раздела, натянула рубаху с широким горлом, стянула его шнурком и повела в парилку. Через пару шагов заметила трость:

— Барышня, случилось с вами что или от рождения так?

— Случилось, — неохотно ответила я.

Обычно слуги таких вопросов не задавали — сами все узнавали на кухне. Да и пусть потенциальные фрейлины или секретарши при Дворе ее высочества почти ничего не значили, но в будущем могли достичь высот, и опытные в таких делах люди задевать нас лишний раз опасались. Были уже прецеденты, когда вчерашняя замухрышка становилась княгиней и жестоко расправлялась с обидчиками.

— Если позволите, барышня, — помялась прачка, — у нас тут Митроха-банщик есть. Он разные болячки правит. Бывает, к нему и офицеров приносят, кого конь сбросил или в стычке помяли. Не всем, конечно, но кое-кому помогает.

Я вздохнула.

Допустить дворового мужика к ноге для местной барышни — нонсенс. Разве что сапожника — мерку снять, и то в больших мастерских давно уж девицу или вдовицу держат, чтобы мерку с детей и женщин снимать.

— Сама-то поняла, что сказала, дура? — не выдержала я, невольно скопировав матушку. — Мужика к ножкам барыни допускать?

— Дак Митрошка-то слепой, — блымкнула на меня глазами банщица, и я с некоторым ужасом поняла, что ей не сорок и не пятьдесят лет. Ей от силы двадцать! А между тем одета она “по-женски” — то есть волосы спрятаны повойником, а поверх рубахи накручены юбки и передник. Девушка моих примерно лет просто посочувствовала мне! А я настолько уже пропиталась духом этого времени, что нагрубила! Да и что я потеряю, если обращусь к этому Митрохе? Максимум поползут слухи, и Неклюдов откажется от своих поползновений. Не того ли добиваюсь?

— Зови своего Митроху, — вздохнула я, — коли поможет, рубль тебе подарю!

Банщица усадила меня на мраморную скамью, подстелив простынку, поставила рядом шайку с веником и умчалась куда-то, стуча босыми пятками. Я снова задумалась о том, что как-то слишком быстро и жестко вросла в жизнь Кристианы, а прежняя окончательно закрылась дымкой. Только прежнее умение “видеть” людей иногда всплывало, одаривая странными находками — такими, как эта банщица, пожалевшая искалеченную барышню.

Митроха оказался тощим мужиком с редкой всклокоченной бороденкой и такими же реденькими всклокоченными волосами на голове. Длинная крестьянская рубаха прикрывала его до середины бедра, дальше свисали потрепанные домотканые штаны, из-под которых торчали удивительно изящные длинные ступни.

Эти ступни и заставили меня присмотреться к мужичку, и вскоре я поняла, что неопрятный вид — всего лишь маскировка. Мокрая потертая рубаха обрисовывала отчетливо мужскую “трапецию” спины. Сильные руки с длинными опрятными пальцами, плотно сжатые веки, лицо в рытвинах, словно от ожогов, но профиль…

Пока я рассматривала доморощенного лекаря, банщица рассказывала ему про меня:

— Вот, Митроша, барышня хромает, с палкой ходит. Молодая, красивая барышня, и вот так! Говорит, недавно это с ней случилось.

— Подведи ближе, трогать надо, — просипел Митроха таким голосом, словно надышался дымом. Я невольно сопоставила — ожоги на лице и частично на голове, сиплый голос, зажмуренные глаза… Чуть не погиб в пожаре? И после этого стал местным целителем? Уж не угодил ли сюда кто-то из… моего времени? Сердце яростно застучало, а этот странный лекарь сказал вдруг:

— Не бойтесь, барышня, не обижу. Глазами смотреть не могу, так Бог дал мне возможность руками видеть.

После этого он опустился на колени и застыл.

Я осторожно приподняла подол банной сорочки и поставила стопу ему на край рубахи. Он спокойно опустил руки, пробежался чуткими пальцами от кончиков ногтей до колена, вздохнул:

— Видел я такое, барышня, если потерпите — снова танцевать будете.

— Потерплю, — вздохнула я.

— Клавдея, подай барышне брусок, и морсу приготовь много, и полотенца, и бинты, и…

Банщица закивала:

— Сейчас все будет, Митрошенька, травки-то запарить?

— Запаривай и барышню попарь, как закончите, я приду, — с этими словами Митрофан поднялся и ушел, словно зрячий, а Клавдия захлопотала вокруг меня:

— Ой, как вам повезло, барышня! Коли Митрошенька сказал “плясать будете”, значит, будете!

Я старалась не слишком обнадеживаться, к тому же меня очень пугала необходимость потерпеть. В это время из обезболивающего знали только опий да спиртное, смогу ли я выдержать то лечение, которое задумал Митрофан?

Помыла меня банщица быстро, но ловко, и попарила от души, приговаривая, что из чистого тела злой дух бежит. После парилки и купания она еще окатила меня настоями трав, особенно поливая ногу. Вроде бы ничего особенного — ромашку я точно узнала, еще, кажется, ветки рябины, полынь, череда… Для чего бы?

Спросила у Клавдии, та ответила, что Митроха всегда велит травы запаривать и обливать больных, чтобы чистые были, а ежели раны есть, то их отдельно промывают и медом мажут.

Вот с этой концепцией я была знакома. Помнила, что еще у египтян раны смазывали медом как антисептиком. А неглуп Митрофан и кое-что про гигиену знает! Глупая надежда снова ворохнулась где-то в глубине — что если в этом мире я не одна?

Когда меня обсушили, вывели в предбанник и натянули сухую рубашку, Митроха снова пришел — и на этот раз с целым арсеналом.

— Клавдея, — спросил он, — морс припасла?

— Два кувшина, — ответила банщица.

— Загубник давай!

Молодка протянула ему брусочек из липы.

— Да не мне, барышне давай! И ремень!

Я не успела ничего понять, как брусок сунули мне в руки:

— Вот, барышня, это закусить надо, чтобы язык не откусить или зубы не сломать, — оптимистично заявила мне банщица.

Я попыталась соскользнуть с лавки, но Митроха уже захлестнул мою ногу ремнем, затянул петлю и сунул ее в руки Клавдии:

— Держи крепко, чтобы не дергалась! — а сам развернул футляр с какими-то остро поблескивающими инструментами. Иглы и ножи я рассмотрела точно!

От ужаса сунула деревяшку в рот и прикусила. Клавдия села на пол и зафиксировала мне ногу. Вторую сунула зачем-то в шайку с водой — наверное, чтобы я не очень ею дрыгала.

Митрофан погладил мою ногу возле стопы, выхватил здоровенную иглу и принялся ею тыкать куда-то там. В панике я даже не разобралась, что поначалу это было не больно, хотела закричать, дернуться, но Клавдия держала крепко, и кляп никуда не делся. А игла вонзалась в ногу снова и снова, все глубже, все больнее, пока я не заорала так, что звук пробился сквозь деревяшку и вязкий, влажный туман бани.

— Нашел! — заявил Митрофан и начал колоть еще больнее.

Сколько это длилось — не помню. Кажется, я орала, Клавдия плюхала мне на лоб холодную тряпку, умоляла потерпеть, поила морсом, отвлекая от огненной боли, а потом сознание милосердно оставило меня.