Глава 35

Очнулась я в своей постели.

В чистой, сухой рубашке, пахнущей травами. На ноге ощущалась тугая повязка, рядом сидела няня. Увидев, что я проснулась, она всплеснула руками, возблагодарила Деву Марию за мое спасение, напоила морсом и поведала, что в бане я упала в обморок и снова повредила ногу. Тамошний лекарь наложил повязку с травами и велел вечером снова прийти на перевязку, самого его во дворец не пускают, так как он при банях служит.

Я осторожно пошевелилась, закусила губу от прострелившей ногу боли и принялась выведывать подробности. В баню-то я утром пошла, а сейчас, по ощущениям, часов пять после полудня… Или я сутки проспала?

Няня заверила меня, что я проспала только обед, но мне его прислали в комнаты с запиской от ее высочества с пожеланием скорейшего выздоровления.

Я приняла квадратик гербовой бумаги и прочла ровно то, что было передано на словах — пожелание скорейшего выздоровления. И напоминание о том, что завтра при хорошей погоде барышни отправляются на пленэр — делать зарисовки различных уголков Павловского парка.

Я озадаченно потерла лоб. Кристиана умела чертить и рисовать. Я неплохо разбиралась в живописи и уже испытала навыки этого тела в работе над подарочными альбомами и открытками. Но хватит ли этого для реалистичного изображения уголка сада? Ой, не уверена…

Впрочем, это не самая большая моя проблема — что-нибудь изображу. А вот как я доберусь до места упражнений в живописи, если нога снова болит? Вот дать бы этому Митрофану тростью по вихрам!

Между тем няня водрузила на постель поднос и попыталась накормить меня с ложечки. Ложку я отобрала, быстро съела суп, пару закусочных канапе и кусочек рыбы. Пудинг отдала няне, помня о том, что вес мне лучше не набирать, а потом приказала подать платье и трость — нужно идти в баню на перевязку и заодно выяснять, что там прячется под повязкой. Вдруг там все не так и страшно?

Когда я вышла в коридор, тень в углу шевельнулась, и на свет из окна шагнул Неклюдов:

— Мадемуазель Морли, позволите вас сопровождать?

Я не вздрогнула только потому, что решала в тот момент важную задачу — как не придавить няню и не упасть на щелястый деревянный пол.

— Я иду в мыльню, господин юнкер, — довольно грубо ответила я, — на перевязку. Если вы считаете уместным свое сопровождение и присутствие, буду рада вашей помощи.

Неклюдов не колебался ни секунды, сразу подхватил меня под руку, снимая с няни нагрузку, хотя, по сути, я была груба и заставила его выбирать между честью и долгом.

Как воспитанный мужчина, он не должен сопровождать даму в мыльню, если только это не его жена или любовница. В крайнем случае малолетняя дочь. Но и оставить даму в сложной для нее ситуации — моветон.

Неклюдов спрятал усмешку в усы и через пару шагов сказал:

— Понимаю, что вам сейчас очень больно, мадемуазель Морли, в ином случае вы бы не пытались так резко от меня избавиться.

Я на миг опустила ресницы, признавая его правоту, но промолчала.

— Не надейтесь меня отпугнуть, — очень тихо, почти интимно сказал он, склоняясь ко мне. — Неклюдовы не пугливы и своего не отдают.

— Да зачем я вам? — вырвалось у меня невольно.

Нет, его прозрачный и одновременно стальной взгляд меня не пугал, скорее приманивал и завораживал, но свою ситуацию я просчитала еще в первые дни.

Бесприданница из очень скромной семьи, без протекций и поддержки. Блестящий офицер из хорошей семьи, лично известный их высочествам, в лучшем случае предложит содержание и, если симпатия затянется — купит деревеньку в глуши, чтобы не умерла с голоду. Не для меня.

Царский подарок Михаила Павловича, конечно, поможет мне отправить Кристиана Морли на воды, но этих денег не хватит на всю жизнь. Мне нужна работа, а не зависимость от мужчины!

Неклюдов снова посмотрел на меня странно, словно взвешивал — может ли он быть откровенным, и… перевел разговор:

— Кстати, нет ли у вас списка той колыбельной, что вы вчера исполнили? Графиня Бобринская не стала ни с кем делиться, а слова с первого раза запомнились не все!

— Списка нет, — ворчливым тоном ответила я, понимая, что мне делают скидку на физическое состояние и, скажем так, явное нежелание вступать в мирные переговоры. — Но после перевязки могу записать для вас слова. За мелодией к мадемуазель Бахтиной, нотной записи этой песни я не знаю.

— Мелодия достаточно известная, — отмахнулся Неклюдов, — но слова… Прежде ее исполняли только на немецком. Думаю, его величество будет счастлив услышать такой красивый перевод.

— Зачем императору колыбельная? — все еще ворча, изумилась я.

— У его величества есть дети, — тонко усмехнулся Неклюдов, — и даже внуки!

Я вздохнула и зажмурилась — мы вышли на улицу, и закатное солнце ударило в глаза. Я невольно прикрылась ладонью, пытаясь высмотреть, куда двигаться, а мой спутник остановился и слегка развернул меня на месте, чтобы солнце не било в лицо.

— Санта Мария! — вырвалось у няньки.

— Няня, что там? — спросила я, не понимая.

— Как же тут идти, бамбина? Аcquitrino! — от паники сбилась на родной язык старушка.

— Аcquitrino? — к собственному удивлению, я поняла это слово. — Болото?

— Кажется, в мыльне что-то случилось, и весь запас воды выплеснулся на тропинку, — невозмутимо сказал Неклюдов. — Полагаю, вы не захотите испачкать свои туфельки?

Я закусила губу. К Митрошке надо. Очень надо. Я ведь почувствовала, несмотря на боль, что идти становиться легче. Но тропинка действительно размокла до состояния болота. Словно на землю не просто плеснули водой, а сперва перекопали, а потом хорошенько полили.

Сказать я, правда, ничего не успела — меня спокойно подхватили на руки и понесли. Няня тут же прекратила причитания и ловко запрыгала следом, бурча себе под нос имена особо почитаемых ею святых помощников от святой Варвары, защищающей от внезапной смерти, до чтимой в Палермо святой Розалии.

Через несколько минут Неклюдов остановился на пороге мыльни и крикнул в распахнутую дверь:

— Эй, есть кто-нибудь?

Навстречу заполошно выскочила знакомая мне банщица:

— Ваше благородие! Ой, барышня! Простите, у нас тут… Я сейчас Митроху позову!

С этими словами она унеслась в сизый туман, подозрительно напоминающий табачный дым. Неклюдов хмыкнул, огляделся и кивнул няньке. Та немедля отыскала в прихожей какую-то скамеечку, вытащила ее на свежий воздух и установила в тени купальни, подальше от болотистой тропинки.

Вскоре из купальни вышел Митрофан — такой же всклокоченный и странно одетый.

Клавдия подвела его ко мне, и он легко опустился на колени:

— Пришла, барышня? — сипло спросил мужик, не замечая Неклюдова и няньку. — Хорошо. Клавдея, травки принеси и бинты. Да быстро.

Банщица убежала, а Неклюдов принялся рассматривать пейзаж. Судя по всему, Митрофана он знал и не реагировал на то, что мужик-лапотник разматывает повязку на ноге барышни.

Я набралась смелости и взглянула на освобожденную от бинтов ногу. Зрелище пугающее — синяя нога, отекшая, да еще в красных точках от уколов иглой, но… ощущалась нога иначе! Как-то легче, свободнее, словно ее не скручивало что-то.

Митроха снова промял ногу от кончиков пальцев до колена и удовлетворенно кивнул:

— Ладно все идет, барышня, сейчас повязку сменю, мазь добавлю, брусничную воду пейте, чтобы не дуло так, и завтра снова на перевязку.

Тут вернулась Клавдия — с бинтами, саквояжиком и лоханью с травяным настоем. Ногу мне снова вымыли, потыкали иголками, намазали мазью и забинтовали.

— А ходить, барышня, пока нельзя. До горшка можно, а по лестницам или еще куда — никак, — объявил лекарь.

Неклюдов молча дождался, когда Митрофан затянет последний узелок, и привычно подхватил меня на руки, уронив на колени слепца монету. Звонкую такую, серебряную. Я промолчала — только обняла юнкера за шею, чтобы ему легче было меня нести. Наверное, в этот момент вместе с надеждой вновь обрести возможность ходить без трости в моей душе родилось смирение. Нравится Неклюдову меня носить — пусть носит. Никто не обращает внимание на вопиющее нарушение этикета — и я не буду обращать. Скоро этот отбор закончится — подозреваю, что намеченные Еленой Павловной цели уже выполнены, и я вернусь в квартиру на Фонтанке и буду снова искать себе места.