Глава 37

Утром, зевая и потягиваясь, я встала с кровати, дошла до тумбы с кувшином и тазом и только тогда поняла, что свободно наступаю на ногу! Конечность побаливает, но не скручивает в дикой боли, а просто немного тянет, словно я ее “отсидела”.

Прыгать от радости я не стала, хотя и очень хотелось. Оделась к завтраку и решила выглянуть в коридор — не пора ли идти в столовую?

В коридоре меня никто не ждал, и я ощутила укол разочарования — видимо, втайне надеялась, что один весьма интересный и подозрительный юнкер будет подпирать стену.

Стоило трости стукнуть в доски пола, как открылись еще две двери — Александра и Аглая немедля появились в коридоре, явно собираясь что-то мне сообщить, но для всех довольно громко поздоровались, пожелали мне доброго утра и предложили перед завтраком подышать свежим воздухом.

Ночью шел дождь, так что гулять мне по влажной траве или по еще не разметенным усердным дворником лужам не хотелось, но я видела, что у барышень подрагивают от нетерпения пальцы, а на щеках горят лихорадочные пятна румянца, и не стала противиться.

Меня вытащили на боковое крыльцо, отвели к ближайшей скамейке и шепотом поведали “страшное” — оба кавалера умудрились прислать своим дамам записки! Причем каждый просил о встрече в павильоне Роз, ночью и наедине!

Я скептически хмыкнула:

— Медам, записки у вас с собой?

Александра приложила руку к груди, Аглая со вздохом вынула бумагу из кармана. Я взглядом поторопила мадемуазель Воеводину, взяла теплый, примятый лист, развернула, сравнила с письмом, которое подала Аглая, и покачала головой:

— Кажется, мадемуазель Сен-Дени решила начать карьеру писаря… Взгляните, мадемуазель, эти письма написаны одной рукой, с одинаковыми оборотами, и хотя кто-то пытался замаскировать сходство, добавив завитушки, однако я вижу, что писано это все одной рукой.

Девушки недоверчиво бросились сравнивать записки сами.

— Ну же, мадемуазель, — подлила я масла в огонь, — неужели вы думаете, что мужчина, боевой офицер, напишет так выспренно и сладко? “Моя легконогая богиня”! Для незамужней девушки такие стансы просто оскорбительны! Не забывайте, что встреча наедине погубит вашу репутацию, и если бы прапорщик Бобринский или штабс-капитан Баташев действительно хотели вас о чем-то предупредить или предостеречь, то написали бы коротко, по-военному, без глупых комплиментов и выкрутасов. Здесь же я вижу только попытку заманить вас в пустынное место и погубить!

Девушки все еще смотрели на меня недоверчиво. Романтические истории Шарля Бернара, которые в это время обсуждались в гостиных, набрасывали на мозги юных дев слащавый розовый флер.

К счастью, мадемуазель Сен-Дени отчаянно хотела узнать, о чем мы говорим, поэтому, сделав самое независимое лицо, спустилась вслед за нами и даже попыталась завести разговор.

С нею, конечно, вежливо поздоровались, но обсуждать натуру для будущего пленэра отказались. Мы все вдруг вспомнили, что пора идти на завтрак, а лестницы для меня — изрядное препятствие.

За столом же любопытная полуфранцуженка сидела слишком далеко от нас, так что тоже не имела возможности задавать вопросы, а после завтрака госпожа де Анкоро напомнила нам, что всем дается только один день, чтобы представить на суд ее высочества свою работу.

Некоторые барышни вскочили с места чуть не с писком, торопясь получить у экономки этюдники, кисти, краски, складные стульчики и бумагу, необходимую для работы.

Я не торопилась.

Все материалы лежали в моем сундуке, а качество этюдника и стул не особо повлияют на мой эскиз. Когда я добралась до экономки — узнала, что в Павловском дворце делами заправляла другая женщина, не госпожа Кеннинг, но такая же сухая и строгая. Она мне попеняла:

— Что ж вы так долго шли, мадемуазель? Бумаги осталось мало, да и кисти плоховаты.

Я присмотрелась к остаткам. Бумагу девицы утащили почти всю — несколько листов, слишком шероховатых или неровно обрезанных, валялись в почти пустой папке. Колченогий этюдник, невероятно тяжелый и огромный, я даже поднять не смогу. Стульчик с надорванным куском сурового полотна на сиденье, растрепанные, вытертые кисти, горшочек с отбитым краем для воды и не слишком опрятная ветошь для рук.

— Беру все, — хмыкнула я, пристукнув тростью, — только мальчишку со мной пошлите, пожалуйста, чтобы это все носить. Я этюдник даже не подниму!

Экономка смерила взглядом мою трость и не стала спорить. Правда, выделили мне не мальчишку, а старика — тощего, прокуренного старого солдата из богадельни. Он флегматично курил трубку и нес тяжелый этюдник под мышкой, как бумажный лист.

Пока я поднялась к себе — за хорошими красками, карандашами, бумагой и прочим, пока няня все это упаковала в холщовую сумку, пока экономка сделала то же самое для моего носильщика, — часть утра уже прошла.

Барышни, убежавшие с утра пораньше “ловить капли росы и солнечные блики”, успели поджариться на солнце, несмотря на зонтики, наговориться, разлить воду, опрокинуть краску и устать.

К этому моменту на полянке у речушки с видом на колоннаду Аполлона появилась я. Свежая, довольная собой и миром.

А следом за мной толпой пришли господа офицеры, которых, оказывается, задержали эскулапы с утренним осмотром. Какие бы сплетни ни летали среди придворных и прислуги, все наши кавалеры находились в Павловске на излечении или хотя бы на реабилитации, так что лекарства, процедуры и регулярные осмотры они проходили с военной четкостью.

Несколько недовольных взглядов от девиц я предпочла не заметить, зато свой этюдник разместила ровно между Александрой и Аглаей, чтобы не выпускать слишком активных барышень из виду.

Надо ли говорить, что господин Неклюдов немедля занял место за моей спиной, с интересом поглядывая, как я закрепляю лист, раскладываю карандаши, кисти, аккуратно наливаю воду.

Пока юнкер меня отвлекал своим присутствием, дыханием, пристальным взглядом, остальные офицеры как-то понемногу распределились между барышнями.

Поручик Свиблов склонился к наброску мадемуазель Ливен, а рядом с Аглаей внезапно очутился капитан Баташев! Он что-то сказал рыжуле, и та весело засмеялась — конечно, негромко и прилично, но очень задорно и заразительно. Я своим глазам поверить не могла, когда этот мрачноватый мужчина с искаженным шрамами лицом вдруг улыбнулся, да так светло и ясно, словно солнышко пробилось в глубокий омут!

Чтобы не смущать подругу пристальным вниманием, я отвернулась в другую сторону и наткнулась на прапорщика Бобринского! Он придерживал за уголок лист бумаги, который с недовольным видом снимала с этюдника Александра Воеводина, и, кажется, уговаривал ее не бросать работу, а закончить прелестную куртинку незабудок под стволом старого дуба.

Пришлось срочно отводить глаза снова, и тут я наткнулась на мадемуазель Сен-Дени! Ох, какие раздражение и предвкушение были написаны на ее лице! Впрочем, перехватив мой взгляд, она тотчас потупилась и вернулась к работе. К моему удивлению, возле этюдника француженки не встал ни один мужчина!

Я даже покрутила головой и увидела, что двое стоят возле мадемуазель, которая не могла говорить, еще двое возле той, что смотрела в свой рисунок одним глазом, а второй прижмуривала, чтобы косоглазие не мешало ей проводить точные линии. Еще кто-то пытался заглянуть в мой набросок, но Неклюдов отогнал храбреца одним взглядом.

В общем, странно, что при некотором даже избытке мужчин к мадемуазель Сен-Дени никто не подошел, или господа офицеры опасаются связываться с прихлебательницей мадам Воронцовой? Так вторая барышня из ее “свиты” сидит за этюдником и мило болтает с юным корнетом.

Но думать об этом мне было некогда — настало время сосредоточиться на своей работе. Я посмотрела на кремовый шершавый лист, на скромный выбор красок — натуральные красители разнообразием цветов не баловали, а после подняла взор на пейзаж.

Видов в Павловском парке хватало. Можно было изобразить, к примеру, руины среди зелени — особого мастерства груда белых мраморных кубиков и пара капителей от колонн не требовали. Можно было нарисовать пейзаж с извилистой речкой, которая тут протекает — тоже довольно просто, и даже моих собственных навыков рисования на такой примитив хватит. Еще можно было изобразить что-то “девичье” — букет цветов с бабочкой или стрекозой, ветки деревьев над водой, капли земляники у старого мшистого пня или еще что-то такое же условно-романтичное и безопасное. Но… мне хотелось другого.

Почему-то присутствие Неклюдова будило внутри что-то древнее, мрачное, а еще желание доказать кому-то, что мадемуазель Морли не провинциальная простушка, не институтка, только что выпущенная из стен благотворительного заведения, а живой человек со своими чувствами и мыслями.

Поэтому я решительно взялась за карандаш. Набросок получился в духе Билибина — мои эмоции, техника Кристианы и немного настроения от Неклюдова.

В легких линиях проглядывала угрюмая еловая чаща, на переднем плане возвышался каменный столб с мрачным вороном на нем, а за спиной ворона — не то языческое капище, не то просто груда камней, расцвеченных ветками облетевшей рябины.

Я, не замечая ничего вокруг, смочила лист чистой водой и взялась за акварель. Тяжелое свинцовое небо, наполненное скорым дождем, цеплялось за темные макушки елей. Широкие еловые лапы, словно юбки в хороводе, обнимали серые камни. Алые ягоды на тонких красноватых ветках казались брызгами крови, и ворон стал не просто птицей — тайным стражем неведомых в человеческом мире троп.

Когда я положила последний мазок и чуть отстранилась, чтобы проверить — не нужно ли добавить еще полоску туши или лиловый блик на оперение стража, над ухом раздалось:

— Вы удивительно тонко чувствуете природу, мадемуазель Морли!

Я вздрогнула, выныривая из транса, в который погрузилась, работая над картиной.

Вокруг царил теплый летний день, меня же бросило в дрожь, словно я долго блуждала в прохладе темного леса и только-только вышла на солнце.

Девушки вокруг прилежно работали над своими эскизами, но уже поглядывали на спустившееся к горизонту солнце и деликатно спрашивали кавалеров: не было ли удара в гонг, означающего обед? Хочется уйти в тень и сделать передышку!

Кое-кто из офицеров послал на кухню за лимонадом, так что среди этюдников появился столик с кувшином и бокалами.

Справа смеялась Аглая. Капитан Баташев продолжал смешить и отвлекать ее, явно любуясь улыбкой, выбившимися из узла рыжими кудрями и тонкой белой кожей, обильно усыпанной веснушками.

Слева звучала особенная тишина. Александра и Бобринский обменивались только взглядами и улыбками — они почти не говорили, но при этом их общение воспринималось как музыка, возвышенная мелодия чего-то недоступного простому взору.

Убедившись, что вокруг все хорошо, я попеняла Неклюдову:

— Господин юнкер, вы меня напугали!

— Мне показалось, что ваша работа уже закончена, — сказал он, — и я предлагаю вам немного размять ноги и обойти эту поляну вместе со мной.

Сразу после этих слов я ощутила, что действительно засиделась на слишком низком и маленьком стульчике, но торопиться не стала.

— Позвольте, господин Неклюдов, я сначала все уберу, чтобы чувствовать себя на прогулке свободнее.

Этюдник, дурные кисти и краски я сложила и отдала солдату с наказом передать экономке. Свои запасы вручила няне, а подсохший лист с акварелью убрала в большую картонную папку и не выпускала ее из рук.

— Понимаю ваше нежелание расстаться с таким замечательным изображением, — сказал мне Неклюдов, — но прошу вас позволить мне помочь вам!

Пришлось отдать ему папку и опереться на его руку, чтобы сделать несколько шагов. После долгого сидения ноги затекли так, что я едва могла шагнуть прилично и не упасть в траву.

Прочие девицы изрядно удивились моей прогулке, а мадемуазель Сен-Дени даже прошептала что-то насчет торопливых дурочек, не умеющих рисовать. Я с ней не спорила. Я шла рядом с юнкером и чувствовала его горячее запястье даже через рукав его мундира. Воздух пах травами, нагретой на солнце смолой и влажностью реки, а еще “кельнской водой” и чуть-чуть ружейным маслом.

Мы в молчании обошли полянку. Я деликатно взглянула на работы других девиц и убедилась в том, что все рисуют солнечный летний день, цветы, развалины и вид на собственный садик императрицы Марии Феодоровны.

На втором круге Неклюдов взглянул на часы — довольно простые, серебряные, с заметными вмятинами на корпусе, и сообщил громко, что, должно быть, уже били обед, и надобно заканчивать рисование, чтобы успеть к обеду переодеться.

Среди барышень поднялась паника, и, пользуясь этим, юнкер увлек меня к мыльне:

— Вы забыли про перевязку у Митрофана, мадемуазель.

— Не забыла, просто не успела, — призналась я.

— Поспешим. Пока все собираются и прячут свои работы, вы как раз успеете! — заверил он меня, быстрым шагом подводя к знакомому зданию.

На удивление на этот раз вокруг все было сухо, чисто и опрятно. Даже дорожка, прежде напоминающая болото, красовалась свежим сухим песком и мелкой галькой. Кажется, мое удивление не требовало слов, Неклюдов ответил сам:

— Вчера в мыльне отдыхали младшие великие князья. Они пожелали скатиться с горки, потому велели полить тропу водой и катались по этой воде на медных тазах. Великая княгиня узнала о безобразии, побранила их и велела устранить последствия на свои средства.

Я молча присела на скамью, дожидаясь Митроху и Клавдию.

Новый сеанс лечения оказался болезненным, но терпимым. Втыкая в меня иголки, Митрофан бормотал себе под нос, что все идет хорошо, но надо еще какой-то мазью мне ногу мазать, и велел своей помощнице выдать мне горшочек “мази медвежьей с перцем”. Та без слов принесла мне снадобье, повторив, что нужно мазать ногу на ночь и кутать в шаль или шерстяную ткань, беречь от сквозняков и снова не наступать на ногу.

Неклюдов понял это распоряжение по-своему — подхватил меня на руки так лихо, что я начала опасаться — вот-вот закинет на плечо, как полонянку! Нет, все же удержал на руках, донес до комнаты и передал няне, напомнив про обед.

— А как же наш с вами разговор? — напомнила я. — Вы хотели со мной о чем-то поговорить!

Юнкер на секунду задержался в дверях, бросил на меня еще один странный взгляд и ответил:

— Придется еще немного подождать, мадемуазель. Обещаю, что все расскажу вам в день Новолетия.

С этими словами Неклюдов ушел, заставив меня сначала мучительно вспоминать, когда же празднуется Новолетие?