Глава 3

А подумать мне точно было о чем.

Девушке в девятнадцать лет простительно не замечать того, что я, как опытный помощник руководителя, выделила сразу — Кристиан Морли болен. Его бледность, влажный кашель, неосознанное потирание то ледяных тонких рук, то груди намекало на чахотку. Может, поэтому Софья Павловна и торопилась выдать дочь замуж — знала и понимала, чем все кончится.

Пенсии в этом времени уже есть — во всяком случае для служащих чиновников, особенно военного ведомства, но прожить на ту мелочь, что полагается вдове преподавателя… трудно.

Придется сменить квартиру, урезать рацион, не покупать новых платьев… В любом случае для юной девушки это будет тяжелое и безрадостное существование. А перспективы выйти замуж станут еще меньше.

Хорошо бы отправить старшего Морли на воды, сменить климат, улучшить питание, но… все “тепленькие” местечки давно заняты родственниками сильных и богатых. Кристиану Морли оставалось работать до смерти и надеяться, что болезнь убьет его быстро, не выпив то немногое, что он может оставить жене и дочери.

Все это мне совершенно не нравилось!

Я всегда отличалась решительностью и умением просчитывать варианты и видеть потенциал людей. Может быть, поэтому меня ценили настолько, что главу отдела кадров маленького филиала перевели в центральный офис и поручили собеседовать всех кандидатов на все должности?

А теперь мне придется просчитывать потенциал девятнадцатилетней девчонки с изувеченной ногой? Что ж, значит, придется!

Просто так лежать я себе не позволила.

Утром, когда ко мне заглянула маменька, я попросила ее посидеть со мной — нога болела, несмотря на припарки, и я попросила ее занять меня разговором. Сама же незаметно перевела речь на родственные связи семьи. Вспомнила подруг Софьи Павловны, ее дальних родственников и знакомых, навела на мысль, что дочь ее неглупа, способна и может служить не хуже папеньки, только бы имелась возможность.

Госпожа Морли сопротивлялась мягким намекам. Говорила:

— Кристиана, ты говоришь глупости! Юной барышне неприлично работать, если у нее есть родители и жених!

— Ах, матушка, — отвечала я, потупившись, — но папеньке будет легче, если я сама заработаю себе на приданое! Да и Петр Федорович не спешит выделить денег на сборы… Вы же понимаете, что Ревель — это не Петербург, там и половины всего нужного не достать!

С этим спорить было трудно, но маменька Кристианы держалась… До того момента, как в гости явился жених.

Кристиана угодила под экипаж в понедельник, а подпрапорщик явился в гости только на “тещины вечорки” — в пятницу. К этому времени отек с ноги спал, но ходить все еще не было никакой возможности. Одеваться приходилось сидя, а еще строго контролировать количество жидкости и напитки — отек причинял такую боль, что брусничная вода стала единственным выходом из ситуации. Опиум я старалась не пить, пользовалась скипидарной мазью, холодными компрессами и массажем, но помогало все это слабо наступать на ногу все равно было невыносимо.

На Масленичной неделе всюду пекли блины.

Даже на скромной кухне в квартире Морли шипело тесто сразу на двух сковородках, брызгало масло, и некоторое количество красной икры дожидалось своего часа в икорнице.

Саблин явился при параде — с нафабренными усами, с тяжелым палашом у бедра и скромным кулечком из ближайшей кондитерской. Изюм, финики, курага — недорогие гостинцы к грядущему постному столу.

Его тут же усадили за стол, пока маменька и няня помогали мне одеться. Беседуя с отцом Кристианы о праздничных гуляниях и грядущих парадах, Петр Федорович выпил рюмку водки, закусил блинами с семгой и красной икрой, отведал рыбный расстегайчик, паштет из мелкой рыбешки, заел все доброй тарелкой ухи и наконец услышал стук, возвещающий мой выход.

Я очень тщательно подготовилась к визиту! Надела лучшее платье — с белым полотняным воротничком, оттеняющим болезненную бледность. Уложила волосы так, чтобы придать себе возраста и усталости, уверяя матушку, что шишка на голове не позволяет сделать другую прическу. И не позволила затянуть корсет — пусть так я выгляжу неопрятно, но синяки по всему телу не давали мне даже вздохнуть без боли в этом пыточном сооружении!

Ногу матушка и няня замотали бинтами из разорванных простыней и спрятали в домашний войлочный башмак, но опираться на нее я все равно не могла, так что пришлось взять трость отца и выйти к столу, всерьез прихрамывая

Трости в эпоху Николая I были в моде среди мужчин, но женщина могла позволить себе трость, став как минимум бабушкой. Увидев невесту с тростью, да еще с лицом, бледным от боли, и красными от слез глазами, Саблин вскочил:

— Мадам Морли, что случилось? — дрожащим голосом обратился он к будущей теще.

— Ах, Петр Федорович, — грустно начала Софья Павловна, — Кристиану сбил извозчик! Она ударилась о мостовую, ушибла голову, руки, синяки везде! И нога… больше всего пострадала нога! Доктор считает, что нашей девочке понадобится минимум полгода на восстановление!

— Полгода? Насколько все серьезно? — Саблин спал с лица.

— Боюсь, поехать с вами в Ревель она не сможет, — честно призналась “смолянка”, — нагрузки запрещены, ходить можно только с тростью, да и одеваться по последней моде Кристиана не может — тяжелые ушибы…

Саблин смерил меня тяжелым взглядом, а я потупилась, давая ему возможность рассмотреть себя заново.

Он познакомился и начал общаться с милой прехорошенькой девушкой. Улыбчивой, веселой, но послушной. Выглядела она при этом всегда как конфетка — талия, затянутая в рюмочку, румяные щечки, блестящий взор, плавные красивые движения.

Теперь же перед ним стояла небрежно одетая, бледная, усталая, почти лохматая женщина неопределенных лет, да еще заявляла, что поехать с ним на новое место жительство и обслуживать его не сможет. А вот лечение надо будет оплатить…

Подпрапорщик плюхнулся на стул, едва я села, и потянулся за графинчиком с водкой. Ага, проняло его! Что ж, скромненько поем, избегая соленого, острого и жирного, а потом отправлюсь к себе — ждать письма с отказом от помолвки. Судя по лицу этого офицера, ждать долго не придется.