Глава 39

Юнкер проводил меня до комнаты и ушел, пожелав хорошо отдохнуть перед вечерним разбором рисунков.

Я действительно вынула шпильки, с помощью няни сняла платье, обтерлась губкой и легла в кровать, чтобы переждать жару и набраться сил.

В легкой полудреме моя голова продолжила работать, анализируя разговор за столом, так внезапно свернувший на придворных живописцев.

Акварели Гау я нередко встречала в интернете — ими иллюстрировали различные статьи о придворных балах, интерьерах и моде. За столом упомянули его портретные работы и кое-какие живописные “штучки” для Елены Павловны. Например, акварель с дочерьми их высочеств, с которой потом были написаны прелестные миниатюры для “семейной” парюры. Портреты мужа и детей, оправленные в золото, ее высочество носила на браслете, в кольцах и даже в небольшом колье с медальонами.

Получалось, что придворный живописец в середине XIX века — это не только “художник, который пишет по заказу, что велено”, это человек, который регулярно бывает во дворцах и на приемах, чтобы зафиксировать событие или интерьер.

Кроме того, он делает копии своих же работ для дамских альбомов и подарков — помню я изящные акварельные открытки с видами Царского села, которые императрица дарила своим близким.

Романовы вообще любили дарить бедным родственникам свои портреты в невероятно дорогих рамах.

К тому же придворному художнику важно следить за модой, разбираться в орденах и мундирах, вести светские беседы и защищать свои работы перед высочайшими заказчиками.

Сложно. Потяну ли я такое?

С другой стороны, доброе отношение Аглаи и Александры мне не помешает, и если я напишу небольшие их портреты, никто меня в придворные живописцы не определит.

Приняв решение, я провалилась в сон окончательно, а разбудил меня стук в дверь. Придремавшая няня чуть не упала с сундука, но все же пошла открывать, а вернулась ко мне с деревянным ящиком доброй работы.

Под ореховой крышкой прятался настоящий клад — листы плотного шероховатого ватмана и картона, немецкие графитовые карандаши с надписью “Сибирский графит”, коробки с английской акварелью, японская тушь в брусках, беличьи и колонковые кисточки — в связках по размеру, роскошные палитры — из тонкого дерева, керамики и фарфора.

Я замерла от восторга перед всей этой красотой! Сам ящик тоже был чудо как хорош — он раскладывался и становился этюдником на небольших ножках — как раз для работы на пленэре или в гостиной. Кроме красок, кистей и туши внутри нашлись тушечница, сосуд для воды, сосуд для кистей, большой кусок губки и редкая в этом мире новинка — каучуковый ластик для стирания графита!

Право слово, я чуть не запрыгала от радости — так мне надоело убирать карандаш хлебным мякишем!

— Господин Неклюдов велел передать вам с уверением в своем почтении, — передала мне няня. — И если ящик вам не понадобится, вы можете вернуть его обратно в прежнем виде.

Я только вздохнула, понимая, что отказаться от такой красоты просто не смогу.

— Передай господину Неклюдову мое почтение и благодарность, — ответила я довольно громко, понимая, что слуга, а может, и сам юнкер стоят у двери.

Ящик остался у меня, и мои пальцы зудели, желая немедля взяться хотя бы за наброски. Увы, настало время собираться на ужин, а после следовало с честью выдержать разбор художественных стараний всех выбранных девиц.

Пока няня хлопотала над платьем, я еще раз взглянула на пугающе реалистичную картинку и снова убрала ее в папку — если Елене Павловне не понравится мой эскиз, быстрее поеду домой, отправлю папеньку на воды в самый бархатный сезон. Нечего ему сидеть в Петербурге холодной и мокрой осенью.

За ужином все отчего-то нервничали.

Уже заняв свое место за столом, я поняла, в чем дело — наше скромное летнее общество пополнилось несколькими мужчинами самого серьезного вида. Все они были в штатском, но у всех наблюдалась необычная, непривычная глазу сутулость.

Прежде чем я утонула в догадках, ее высочество представила нам новых гостей:

— Медам, позвольте вам представить судей, которые сегодня будут оценивать ваши труды вместе со мной. Николай Васильевич Пименов!

На это представление отозвался мужчина с пышными кудрявыми волосами, кажется, приглаженными влажной рукой, но уже неукротимо встающими дыбом. Его крупный тяжелый лоб, тонкий нос и кудрявая пышная борода произвели на барышень самое тяжелое впечатление.

Меня же поразили его руки — даже с виду сильные, со слегка шелушащейся кожей на кончиках длинных пальцев.

— Господин Пименов скульптор, но часто делает эскизы и наброски для своих работ. Думаю, он сумеет оценить ваши старания, медам.

Девушки дружно потупились, понимая, что профессиональный скульптор в их наивных акварелях ничего хорошего не найдет.

Дальше нам представили мужчину постарше, весьма ухоженного, но имеющего желчные складки у рта.

— Тимофей Андреевич Нефф, — торжественно объявила Елена Павловна. — Наш знаменитый придворный живописец! Его работы восхищают его величество и просто идеальны!

Барышни зааплодировали, мужчина встал, поклонился, и его морщинистое лицо чуть разгладилось.

Я присмотрелась к нему и едва сдержала гримасу — судя по всему, этот человек отнесется к “женским картинкам” с предубеждением. Да и Бог с ним, как-то я уже устала волноваться!

— И, наконец, наш несравненный волшебник от акварели Петр Федорович Соколов!

Великая княгиня указала на приятного, чуть полноватого мужчину, одетого и причесанного с завидной аккуратностью. Я даже позволила себе наклониться вперед сильнее, чтобы рассмотреть известного художника поближе.

Вот он точно сумеет подсказать барышням их промахи и ошибки, но захочет ли? Впрочем, его лицо не выражало никакой неприязни к “женским увлечениям”, так что я надеялась хотя бы на ровную оценку.

Ужин прошел быстро, а после все дружно переместились в гостиную.

Для более независимой оценки работ госпожа де Анкоро обошла нас с толстой папкой, в которую все складывали свои листы без особого порядка. Потом дама еще пару раз их перемешала и наконец представила на суд мэтров, сидящих за чайным столом рядом с ее высочеством.

Открыли папку почти торжественно, извлекли первый лист и уставились на него вчетвером. Повисла тишина.

— Весьма оригинально! — господин Нефф вынул из кармашка монокль, протер и всмотрелся в работу.

— Отличное владение кистью! — добавил Соколов. — Должен сказать, вот эти элегантные наслоения в этой части изображения удивительно точны!

— Верная рука! — коротко сказал Пименов.

Елена Павловна долго смотрела на картину в задумчивости, а потом сказала:

— Михаил Павлович рассказывал мне, что прежде в этих землях стояли только шведские деревушки, но еще раньше, при новгородском правлении, на берегу реки располагалось старое капище, при котором жил волхв. Не думала, что когда-нибудь смогу увидеть это место…

Я вздрогнула.

Картинка с капищем была единственной, и рисовала ее я!