Глава 43

Все напряглись. Я снова взялась рассматривать свои руки. На столиках красиво лежали действительно высокохудожественные, элегантные вещички, и даже вязанные крючком среди них были — одна из девиц успела связать из шелка и бисера кошелек, но наследник, оглядев все это почти музейное собрание, сказал:

— Подарок должен дарить радость, а я вижу, тетушка, что радость вам подарила эта игрушка! Пусть она и получит первый приз!

Елена Павловна улыбнулась вполне искренне — кажется, она завершила все дополнительные дела, которые спрятала в этом странном отборе, и теперь действительно просто развлекалась, пристраивая раненых офицеров и нищих девиц в руки друг другу.

— Мадемуазель Морли, подойдите!

Я выступила из толпы, присела в реверансе перед наследником, гадая, что же придумали для победительницы рукодельного конкурса?

Главный приз на этот раз был выбран более скромный с виду и более традиционный — рукодельная шкатулка с наполнением. Но некоторые барышни за моей спиной не сдержали восторженного вздоха.

Шкатулка выглядела великолепно: ящичек из красивого темного дерева — не то мореного тополя, не то полированного ореха — украшали эмалевые накладки, серебряные ручки и самый настоящий замочек с ключиком.

Внутри располагались три поддона с мелочами — игольник-футляр с иголками, серебряный наперсток, ножнички, ножичек, миниатюрные пяльцы разных размеров, несколько крючков, вязальные иглы, мотки шелка, канва, берлинская шерсть… В общем, рукодельницы над этой шкатулкой готовы были плакать горючими слезами от зависти.

Я приняла подарок двумя руками и с новым реверансом.

Остальные барышни получили по бархатному мешочку для рукоделия с тремя мотками шелка и тремя мотками лент — тоже дорогой и красивый подарок.

Я немного выдохнула — барышни начали благодарить ее высочество, и в суете у меня был шанс исчезнуть из зала. Увы, за спиной, как обычно, стоял Неклюдов, и просто выйти из зала он мне не дал — предложил руку, а когда я положила пальцы на его предплечье, повел… к наследнику!

Поклонился глубоко и почтительно, но как близкому знакомому, я снова присела в реверансе. Представлять меня не было нужды — ее высочество уже назвала мое имя, а уж Александра Николаевича в этом зале знал каждый. Однако на этот раз цесаревич взглянул на меня как-то иначе, всмотрелся, ища что-то непонятное, только ему ведомое, и сказал:

— Весьма рад знакомству, мадемуазель Морли! Надеюсь, вы появитесь при Дворе во время сезона.

Я слегка склонила голову:

— Если то будет угодно вашему высочеству!

— Угодно, — обронил наследник.

И он, и я знали, что вот так просто явиться в Аничков, где проживала семья цесаревича, нельзя. Необходимо было получить официальное приглашение на бумаге — чтобы иметь подтверждение, что приглашение не шутка и я действительно согласилась. Затем требовалось сшить визитное, вечернее или бальное платье — в зависимости от времени и цели визита. Если пригласили на чай — одно платье, если на бал — другое. Явиться в одиночестве я тоже не могла — незамужней девице требовалось сопровождение отца, матушки или брата.

— Я пришлю к вам Екатерину Васильевну Салтыкову, — тут же что-то прокрутив в своей голове, сказал наследник, — она поможет с подготовкой к визиту и уточнит сроки. Рад был знакомству и прошу меня извинить — тетушка требует внимания!

Я присела в реверансе, Неклюдов поклонился. Дождавшись, пока мы встанем прямо, цесаревич отошел к Елене Павловне, освободившейся от толпы барышень.

— Вы явно хотели сбежать, мадемуазель Морли, — сказал мне Варфоломей Семенович, — теперь это можно сделать.

— Мне просто нужно на перевязку, — напомнила я.

Неклюдов не стал меня поднимать на руки, просто вывел из залы и коротким путем довел до двери на улицу. На руки подхватил уже там. Его денщик шагал рядом с масляной лампой. Летняя ночь была достаточно светлой, но тень деревьев лежала на тропе, мешая хорошо видеть.

Мы спустились привычным путем к мыльне, Митрофан уже сидел на бревне, разглядывая незрячими глазами луну. Мне казалось, он видит, но мутные бельма не давали ни единого шанса.

— Садитесь, барышня, — сказал он, услышав наши шаги совсем рядом, — сегодня иголок мало будет.

Я было выдохнула, но лекарь взялся разминать мою ногу с таким усердием и энергичностью, что вскоре мне пришлось закусить перчатку, чтобы не кричать.

Размяв ногу до малинового цвета, Митроха воткнул в нее пару иголок, одобрительно покачал головой, намазал мазью и забинтовал:

— Седмицу надо будет разминать и мазью медвежьей мазать, потом ногой крутить вот так и эдак, сильно, а там Бог даст и ходить получится, не хромая!

Я утерла слезы и от души поблагодарила целителя. Неклюдов привычно уронил ему на колени серебряный рубль и понес меня во дворец.

Прижавшись к мужской груди, я чувствовала себя странно.

Вокруг плыл густой аромат ночных фиалок и цветущего табака из цветников покойной императрицы. Все звуки доносились не просто издалека, а словно через подушку или плотное одеяло. Ночь не была темной — она плыла серой вуалью вокруг нас, и мне казалось, мы идем не по дорожке, посыпанной мелкой мраморной крошкой, а по лунному лучу, и вокруг лес не просто стоит, а шепчет что-то на древнем, неведомом мне языке.

Невольно я сильнее прижалась к Неклюдову, а он прижался губами к моей макушке и шепнул:

— Не надо бояться, Кристиана, этот лес никогда вас не обидит.

Дальше мы словно вынырнули из тишины и тумана и очутились у бокового входа во дворец. Тут меня поставили на ноги — Митрофан разрешил понемногу ходить с опорой — и проводили до комнаты. День прошел весьма… странно, а прокравшаяся через коридор Аглая добавила мне информации к размышлению.

Оказывается, цесаревич имел беседу только с Неклюдовым, со мной и с тетушкой. Всем остальным, жаждущим разговоров, было сказано, что Александр Николаевич устал с дороги и собирается лечь раньше. Только вот отдыхал наследник престола в рабочем кабинете Михаила Павловича с целой стопкой бумаг и газет.

— Слуги подали его высочеству крепкий чай с медом и запас свеч, — подпрыгивая от нетерпения, рассказывала барышня, — спать он пока точно не собирается! Мадемуазель Софи, та, что окончила Смольный, хотела бежать и вздыхать под окном кабинета, пока ей не напомнили, что покои Михаила Павловича расположены на втором этаже!

Я усмехнулась. Барышни из императорских благотворительных заведений для краткости называемые “институтками” уже прославились своим истеричным обожанием членов императорской фамилии. При этом в самой семье было принято не замечать слишком экзальтированных дамочек, сохраняя “барьер вежливости”.

— Теперь все барышни гадают, какое задание ее высочество придумает в следующий раз. Но я слышала, что Елена Павловна собирается проводить наследника до Петергофа, чтобы встретиться с его супругой. Цесаревна уже оправилась от родов и немного скучает в Фермерском дворце.

— Если ее высочество уедет, мы немного отдохнем от ежедневных трудов, — осторожно высказалась я.

— Непременно устроим танцы! — загорелась Аглая. — Капитан Баташев, оказывается, недурно играет на гитаре! А прапорщик Бобринский предпочитает фисгармонию!

Я только улыбнулась, понимая, что танцы мне не грозят:

— Может быть, лучше музыкальный вечер? Вы отлично играете, Александра поет, может быть, даже составить дуэты, — предложила я. — Боюсь, танцы выйдут очень шумными, и ее высочеству сразу доложат.

Аглая задумалась, кивнула и добавила:

— Поражаюсь вашей мудрости и осторожности, мадемуазель Морли, право слово, вы с господином Неклюдовым прекрасная пара. От него у меня мороз по коже, а вы превращаете этот мороз в легкий, приятный ветерок!

Возразить или возмутиться я не успела — Аглая сгребла меня в объятия, крепко расцеловала в обе щеки и выбежала, крича, что все устроит. Я только рукой махнула: бороться с этой девчонкой — все равно что пытаться обуздать ветер! Тут из-за занавески показалась няня.

— Санта Мария, вот это стихия! — вздохнула она, и я с каким-то облегчением рассмеялась.