Глава 48

Мы вернулись во дворец, переоделись, госпожа де Анкоро отправила людей за сломанной лодкой и велела сделать там отметку, что цветы хороши.

Две другие лодки вернулись без приключений — разве что кавалеры перегрелись, а барышни первым делом чуть не с визгом кинулись в уборную.

Перед обедом ко мне подошли все офицеры, которые находились в нашей лодке, и с той или иной степенью смущения выразили свою благодарность за то, что вывела девиц на камень. Конечно, все мужчины умели плавать, но паника барышень могла утопить всех.

Я вежливо отказалась от похвал, а вот Неклюдов, стоящий, как всегда, немного сзади, что-то этим офицерам этакое семафорил, отчего они щелкали каблуками и удалялись моментально.

Обед, снова приглашения и оформление, потом ужин, перевязка и сон.

Утром нас настигли сразу две новости — во-первых, возвращается великая княгиня, отчего весь дворец бегает, как наскипидаренный, оттирая, расставляя и передвигая все на свете. Во-вторых — все офицеры отправляются “на воды” под присмотром одного из докторов.

Таких потерянных лиц у барышень я давно не видела. Они ходили как в воду опущенные и тихо плакали в уголках, пряча покрасневшие глаза тем, что склонялись над книгами или рукоделием, абсолютно ничего не видя.

Мужчины держались бодрее, но было заметно, что они тоже находятся в некотором недоумении — очевидно, отправки “на воды” никто из них не ожидал.

Я чувствовала себя странно.

Уже поняла, что никакой службы у великой княгини не будет — но прежнее упрямство Христины Валерьевны поднимало голову. Не могла я и не хотела сдаваться без боя, хотя и понимала, что в этом времени, в этих условиях выйти замуж для бесприданницы большая удача.

Неклюдов меня просто обложил — каждый день юнкер тонко и аккуратно давал мне понять, что без мужчины в этом мире не выжить. С мудростью и тактом привлек к моему пленению окружающих — Елена Павловна, ее фрейлины, другие девушки на отборе, наследник — все были уверены, что мы пара, и я вот-вот выйду замуж! Зачем мне в таком случае работа? Женское дело — сидеть дома, обхаживать супруга и рожать детей!

Еще одна мысль не давала мне покоя. Я так ждала приема на службу, чтобы отправить отца Кристианы на воды хотя бы в самую слякотную и тяжелую для больных людей часть года! Теперь же все мои планы шли пархом.

Все время моей жизни под опекой великой княгини матушка аккуратно писала мне каждую неделю. Я так же аккуратно отвечала ей, зная, что вся переписка изучается.

Вежливые фразы, новости из дома, короткие зарисовки летнего отдыха в ответ — ничего особенного. Однако в последнем ее письме звучала тревога за здоровье отца и осторожный намек на то, что было бы неплохо папеньку отправить куда-нибудь в деревню — дышать свежим воздухом и пить парное молоко.

После встряски на воде я не выдержала — пользуясь всеобщей суетой, спряталась в углу гостиной, попросила у горничной письменный прибор и стала писать ответ.

Напомнила родительнице о том, что у меня есть перстень, подаренный Михаилом Павловичем, и кое-какие дорогие мелочи, полученные за конкурсы. Все это можно продать, но посылать дорогие вещи почтой неразумно. Будет лучше, если маменька приедет меня навестить и увезет все эти подарки домой. Тогда им хватит денег снять дачу на два оставшихся месяца где-нибудь в сухом и теплом месте.

Закончив письмо, я посыпала чернила песком, чтобы быстрее просохли, и принялась, как привыкла, перечитывать его, чтобы убедиться, что все написано верно, складно и понятно.

— Мадемуазель Морли, — щекотнул ухо знакомый голос.

— Господин Неклюдов! — я моментально перевернула бумагу по привычке из прежней жизни.

— Поздно, я уже все прочитал, — абсолютно спокойным тоном заявил этот нахал.

Я промолчала. Что тут скажешь? Не будешь же объяснять взрослому человеку, что заглядывать в чужую корреспонденцию плохо? Не дитя, сам знает. Заглянул, нарушил этикет — пусть сам и оправдывается!

Варфоломей Семенович между тем придвинул стул, сел рядом и, пока я стряхивала лишний песок и упаковывала письмо в конверт, молчал. А вот когда я потянулась за личной печатью — маленький сердоликовый брелок висел на шатлене вместе с различными рукодельными мелочами, — Неклюдов вдруг накрыл мою руку своей:

— Мадемуазель Морли, если позволите, я помогу вашему отцу…

— Нет, господин Неклюдов, — довольно резко ответила я, — не позволю. Вы же понимаете, что это неприлично, я буду чувствовать себя обязанной сверх меры, а вы и так копите мою благодарность.

— Коплю, — не стал отрицать юнкер, — и раз вы так упрямы, мадемуазель, я именно сейчас нагло воспользуюсь своим преимуществом и предъявлю счет.

Я похолодела.

Не то чтобы меня в этом мире успел кто-то обидеть, но я еще помнила, как иногда предлагали выплатить долг в моем мире.

Кажется, я побледнела, потому что Неклюдов сжал мои пальцы и заторопился:

— Я не попрошу много, клянусь, мадемуазель!

Я все равно встала, забыв про письмо. Подхватила свою трость и, ощутив некоторую уверенность, отошла к окну, чтобы смотреть мужчине в глаза — и лучше всего с некоторого расстояния.

Неклюдов вздохнул, тряхнул головой — мне показалось, что, если бы не строгое воспитание, он взъерошил бы торчащие как перья волосы, и недовольно притопнул:

— Мадемуазель Морли, я не хочу вас обидеть, просто… я прощаю вам все долги, а взамен всего лишь попрошу позволения писать вам, пока мы будем в разлуке.

Я сглотнула сухим горлом.

Действительно мелочь, если не знать тонкостей этикета этой эпохи. Незамужняя девица не могла сама начать переписку. В любой ситуации инициатором должен был быть мужчина, а еще ему полагалось уведомить об этой вольности старшую даму семьи или опекуна.

— Если дозволит Елена Павловна, — выдавила я и задышала свободнее.

Действительно, моя временная опекунша вполне могла запретить мне контакт с мужчиной, пусть даже хорошо знакомым.

— Я непременно спрошу разрешения писать вам, — склонил голову Неклюдов, и я как-то сразу поняла, что в ответе великой княгини он не сомневается.

— В таком случае буду рада стать вашим корреспондентом, — присела я в коротком книксене.

Тут нас позвали встречать ее высочество, и разговор прекратился сам собой.