Глава 50

За ужином царила грусть.

Парочки переглядывались, мало уделяли внимания тарелкам, а между тем в честь приезда ее высочества еда была вкуснее и сытнее обычного.

Я с долей удовольствия пробовала тушеные овощи с каким-то душистым соусом из пряных трав и оливкового масла. Юнкер сидел рядом и смотрел на меня — я чувствовала его взгляд щекой. Когда настал момент повернуться к нему, чтобы обменяться несколькими приличными фразами, он сразу сказал:

— Ее высочество соблаговолила дозволить нам переписку.

— Благодарю, что потрудились сообщить, — ровно ответила я, опуская ресницы, как и полагалось приличной девице при обсуждении столько неприличного предмета. — Только не ждите от меня многого, я не умею писать легко и увлеченно.

— Уверен, вы на себя наговариваете, мадемуазель Морли, — ответил Неклюдов. — Впрочем, судя по всему, на водах нас ожидает смертная тоска, и я рад буду любой доброй весточке от вас.

— Дай Бог, чтобы все они были добрыми, — практически себе под нос пробормотала я, но Неклюдов, конечно, услышал.

— В Новолетие, моя прекрасная мадемуазель. Я уверен, что в Новолетие все ваше недовольство улетучится, и мы сумеем поговорить откровенно… обо всем!

После этого юкер, как полагалось приличиями, отвернулся к другой даме и больше тему писем и Новолетия не поднимал.

Утром офицеры уехали еще до завтрака.

Няня проговорилась, что им вручили с собой корзины с деликатесами с великокняжеского стола — чтобы смягчить боль потери. Множества потерь.

Я не стала вставать, когда услышала под окнами стук подков по камню, шелест колес и сонные голоса слуг. Я стиснула кулаки и думала о том, что мне нужно будет как-то добраться до купален и Митрофана. Пешком. Маленькими шагами. Опираясь на трость, спуститься по неровной каменистой тропинке. Няня не поможет — она стара. Можно позвать на помощь подруг, но им быстро надоест провожать меня, да и… ее высочество может просто запретить мне помогать. Да-да, это вполне в ее власти.

Не успел Неклюдов покинуть пределы Павловска, а я уже всей кожей ощущала, как мне его не хватает!

Запретив себе рыдать, я встала, оделась и вышла к завтраку. За столом царило напряжение. Александра не поднимала от тарелки заплаканных глаз, Аглая натужно веселилась, я молча ела кашу и думала о спуске, о трости, о скользких дамских туфельках и мокрой после ночного дождя траве.

Когда же я спустилась к двери, меня заметил здоровенный лакей в незнакомой черной ливрее с серебряным галуном и окликнул:

— Барышня, вы не мадемуазель Морли будете?

— Да, я мадемуазель Морли, — подтвердила я с осторожностью.

— Тогда вам сюда, — сказал он и распахнул передо мной шторку портшеза!

Я хлопнула глазами на креслице, стоящее внутри деревянного ящика.

— Господин Неклюдов изволил передать вам, что мы полностью в вашем распоряжении, — с поклоном сказал мужчина гренадерского роста и стати.

А герб-то на груди вышит знакомый — с вороном на зеленой траве…

Прикрыв на секунду глаза, чтобы пережить головокружение, я аккуратно села в кресло.

— Куда прикажете, мадемуазель?

— Знаете, где здесь купальня? — уточнила я. — Туда. И подождете.

Шторку деликатно задвинули, прикрыли рамку-дверцу, после чего портшез качнулся, поднимаясь, а я, схватившись за специальные поручни, вдруг увидела под окном бархатный кармашек, из которого выглядывал конверт с печатью и подписью: “Мадемуазель Морли”.

Открыть его на ходу я не могла, но прихватила послание с собой, когда выходила, чтобы найти Митроху.

Лекарь нашелся, как обычно, на лавочке с солнечной стороны купальни. Сидел, жмурился сладко, ел землянику из плошки и что-то мурлыкал себе под нос.

Когда я подошла, он потянул носом и кивнул сам себе:

— Барышня пришла, добро! Садись вот сюда, будет больно, ну да ты терпеливая.

Я села, привычно скатала чулок, задрала подол, поежилась, осознав, что, вообще-то, сюда может заглянуть любой обитатель дворца, и… некому будет его отпугнуть мрачным взором и обещанием плетей.

Чтобы не думать об этом и о том, как руки Митрофана берутся за футляр с иглами, я сломала печать на письме.

“Драгоценнейшая мадемуазель Морли!

Спешу воспользоваться разрешением ее высочества на переписку с вами и оставить вам хотя бы короткую записку, которая, надеюсь, кое-что вам объяснит и успокоит ваши тревоги.

Обстоятельства вынуждают меня на время покинуть вас, но, выполняя волю старших, я волен позаботиться о вас от всей широты души и силы раненого сердца.

Прошу вас принять услуги лакеев моего дома и все те маленькие удобства, которые мне позволено для вас создать.

Официальные письма я буду отправлять, как велят приличия, не чаще двух раз в неделю, а скорее и того реже, поскольку лекари обещают взяться за нас всерьез, чтобы не оставлять нам времени на хандру.

Однако я желал бы писать вам чаще, поэтому все сверх дозволенного буду отправлять вам через моих людей, тихо и тайно. Понимаю, что отвечать часто вы не сможете, но и не жду частых ответов. Мне довольно будет знать, что вы благополучны.

Примите уверения в глубочайшем почтении и совершенной преданности.

Варфоломей Неклюдов.”

Такая подпись означала, что юнкер писал не как офицер или даже дворянин, а как мужчина — женщине.

Я опустила лист на колени, почти забыв о том, что моя нога напоминает серебряного ежа. В душе царило непонятно что. Мужчина не признавался мне в любви, не лил в уши сладкую патоку о чувствах, даже не сделал предложения. Он просто был рядом, прикрывая меня своей спиной и тяжелым взглядом от всего, а когда вынужден был уехать — постарался улучшить мой быт, который без него становился… сложным.

То, что отъезд вынужденный, я поняла. Не один Неклюдов писал в ночи записку — остальные барышни тоже похрустывали бумагой в карманах или за корсажем. Но почему, зачем и как — на эти вопросы ответа не было.

Митрофан начал ловко выдергивать иголки, я вздрогнула и словно очнулась. Портшез. У меня есть способ передвигаться, не сидеть в четырех стенах все лето. Я отправила маменьке письмо, и, возможно, она скоро приедет. Отдам ей драгоценности, буду настаивать на серьезном лечении отца и, может быть, на переводе из столицы в провинцию — там и климат лучше, и воздух чище, и жизнь дешевле. Впрочем, тут уж папеньке решать, к сожалению, офицерских училищ в это время было всего два, и оба в Петербурге — одно Инженерное, второе — артиллерийское, а служба в любом другом заведении ему вряд ли придется по вкусу.

Лечение закончилось, целитель велел мне прийти вечером на массаж и перевязку, а пока ногу не нагружать:

— Чутка еще осталось, барышня, потерпите уж. Понимаю, что хочется бегать, но сейчас самый тонкий момент — сорвете жилку, и уж не поправить будет.

— Спасибо, Митрофан, — я вдруг вспомнила, что Неклюдов давал лекарю серебряный рубль, а я и кошелек свой тощий не взяла… Но лакей, который ждал у портшеза, видно, понял, что мы закончили, а может, подсматривал, но подошел вовремя и монету лекарю подал в руку со словами:

— От барина. Все в силе.

Потом слуга повернулся ко мне:

— Готовы, барышня? Во дворец прикажете или еще куда?

Я хотела сказать “во дворец”, но вспомнила кислую атмосферу за завтраком, посмотрела на солнце, которое еще только поднималось к горизонту, и решительно сказала:

— К Аполлону!