Глава 51

Лакеи молча помогли мне сесть в ящик на носилках и ровным шагом понесли к колоннаде.

Зачем меня туда понесло? А накопилось все понемногу. Бурун тот недовольный у “быка”, рисунок мой с изображением капища. Ворон еще этот…

К тому же возвращаться во дворец я не хотела. День разгулялся, легкие белые облака плыли по голубому небу, белые колонны тянулись ввысь, и статуя, собирая на себя солнечные блики, казалась облитой золотом.

Я присела на капитель разрушенной колонны, прикрылась зонтом от солнца и просто любовалась видом, сожалея, что нет тут альбома и хотя бы графитного карандаша. Идеальные древнегреческие развалины… Откуда в моей голове взялось капище? Глупость какая…

На обломок колонны сел ворон и посмотрел на меня очень внимательно. Я моргнула — надо же, привиделось! Птица тюкнула клювом мрамор и снова на меня посмотрела, склонив голову.

Отчего-то сразу вспомнилось, что в сказках ворон служил посредником между мирами живых и мертвых. Воду приносил живую и мертвую, советы раздавал, капища охранял. А я ведь там, в своем мире, умерла… Да и Кристиана совсем уже истаяла, оставив мне память тела и редкие всплывающие в голове кусочки воспоминаний.

Я сглотнула пересохшим горлом и вежливо поздоровалась:

— Приветствую, хранитель пути, чему обязана такой чести?

Ворон каркнул, и колоннада отступила в тень, размылась, как нечеткая черно-белая фотография, а под этой бледной тенью проступили каменные плиты, скрытые в холме, остатки могучих пней, груда костей, извилистые корни, в общем, стало понятно, что холм этот рукотворный — его насыпали, чтобы скрыть под ним древние тайны.

— Я вижу, хранитель, — пришлось признаться, — только какое отношение это имеет ко мне? В капищах всегда служили волхвы-мужчины…

Ворон каркнул снова, и мне послышалась в этом звуке легкая насмешка. Голова закружилась так, что мне пришлось опереться руками на камень, чтобы не упасть. Мир вокруг пошел волнами, словно я погрузилась в воду. Воздух стоял вокруг тяжелый, влажный, остро пахнущий прелой листвой, лесной тенью и кровью.

Я увидела капище освобожденным от груды земли, окруженное могучими деревьями и каменными столбами с острыми навершиями. На одном столбе — точно как на моем эскизе — сидел ворон, а рядом стоял… Варфоломей Семенович? Нет, не он.

Глаза такие же яркие и выразительные, но лицо заросло бородой до пояса, черные волосы вороньими перьями спускаются до талии, да и рост у мужчины другой — пониже он, и мешковатая одежда не позволяет рассмотреть фигуру. Только сердце все равно стучит…

Очнулась я на том же камне.

Сердце билось как бешеное, ворон лениво чистил клюв и посматривал на меня блестящим черным глазом.

— Все равно ничего не поняла, — выдохнула я, прикладывая к мокрому лбу тонкий батистовый платок. — Неклюдов местный волхв?

— Кра-а-а! — ворон растопырил крылья и вытянул шею.

— А я ему зачем?

Птиц подобрался, глянул на меня с сомнением и снова сказал, но уже негромко:

— Кра!

— Ладно, ладно, поняла, что сам объяснит. Спасибо, хранитель, что показал. Пора мне уже!

Солнце и верно поднялось высоко, так что я немного неловко встала, поклонилась птице и заковыляла к портшезу. Лакеи выскочили, как чертик из табакерки, подхватили под руки, усадили и понесли во дворец.

Обед прошел грустно и тихо. Барышни скучали, но госпожа де Анкоро от имени Елены Павловны усадила всех рукодельничать до самого ужина.

К вечерней трапезе в Павловске собралось большое общество — уже не раненые офицеры, а художники, музыканты, скульпторы. Несколько знатных гостей из Петербурга, парочка профессоров Академии Художеств — в общем, скуку “мадам Мишель” развеивала профессионально.

За столом велись интересные беседы, в которые включали и барышень, потом все прошли в музыкальный салон, чтобы послушать прибывшую из Петербурга приму. После концерта подали чай, и снова велись разговоры — тонкие, умные, интересные. Барышням встревать в них не полагалось, а вот слушать с восторженным видом вменялось в обязанность.

Я сидела в углу с альбомом и делала наброски в девичьем стиле — веточка земляники в стакане, венок из флердоранжа, два голубка на подоконнике, в общем, что-то легкое, приятное, незамысловатое. Александра вышивала, Аглая плела что-то челноком, другие девицы тоже благонравно сидели с рукоделием и делали вид, что слушают внимательно. На деле каждая вздыхала о своем, но воспитание не позволяло даже тени тоски опуститься на лицо. Вежливая любезность, легкая улыбка, спокойное достоинство — и только!

Как я досидела в гостиной до разрешения уйти? Сама не знаю.

Уже вечером, перед сном, чувствуя, что долгий тяжелый день все никак не желает заканчиваться, я спустилась во двор, чтобы подышать свежим воздухом, слегка озябнуть и захотеть вернуться в постель.

Лакеи Неклюдова сидели на лавочке возле дворцовой кухни, пили квас, заедали хлебом с зеленым луком, резались в дурака при тусклом свете луны и болтали.

— Эх, нашел же хозяин себе невесту! — говорил один. — Вылитая старая дракониха!

— Да ты что, — отмахивался другой, — вон какая кралечка! А то, что с тростью, так с кем не бывает!

— Ой, не скажи, ты-то не помнишь, а я в молодости в старом доме служил, видел там портрет бабки Варфоломея Семеновича. Ух, какая была! Огонь! Да только холодком от нее и тогда веяло. Могильным. Стоит рядом, смотрит на тебя и молчит, а ты словно в могилу смотришь!

— Ерунду городишь! Бабка у нашего сиятельства строга, да отходчива! И хозяйство крепко держит. А то, что по ленивым бокам может и тростью пройтись, так то и полезно бывает. Меня вон тятенька колом по хребту лупил, а тут так, малость осерчает, и все.

Я под эти разговоры поспешила подняться к себе. Не стоит мне чужие мнения слушать. Свое надо составлять всегда. Свое!