Глава 53

Дальше лето пошло своим чередом.

С отъездом господ офицеров с Павловска словно бы сняли карантин — каждый день гости, каждый день то концерт, то танцы. Выезд на день рождения императрицы в Петергоф — я оказалась права, мы стояли в кустах, любовались фонтанами, танцами, фейерверками, а ночью дрожали от холода в пустой мраморной галерее, по которой гулял холодный ветер с Финского залива — другого места для сна нам не нашлось.

Счастье, что Елена Павловна в гостях задержалась только на три дня — сама она поселилась в семейных покоях Большого дворца, а мы ютились где придется с другими членами ее свиты.

Основной проблемой в эти дни стала одежда.

Единственное мое синее платье уже все знали наизусть — и с воротничком, и косынками-фишю, и с дополнительными рукавами, и без них. А больше ничего нарядно-парадного у меня не было!

Днем стояла жара, так что я спасалась парой скромных муслиновых платьев, но вечером следовало выглядеть нарядно и дорого, а я уже с трудом сдерживала слезы, когда случайно пачкала предпоследнюю пару белых перчаток.

В общем, выглядела я той, кем была — нищей бесприданницей без перспектив и связей. Своеобразной невидимкой на этом празднике жизни. Меня не замечали, а если натыкался чей-то глаз — равнодушно скользил мимо.

Те барышни из нашей компании, что имели собственные средства, почему-то тоже не спешили наряжаться и танцевать — носили пусть новое, но скромное, без вывертов моды и лишних украшений, избегали франтоватых красавцев из ближнего круга и откровенно шарахались от попыток за ними ухаживать.

Нас даже прозвали “монашками мадам Мишель” и беззлобно посмеивались.

Счастье, что через три дня мы вернулись в Павловск!

Нога без перевязок Митрохи снова начала ныть, и он меня поругал, повздыхал и сказал, что придется резать, а потом лежать несколько дней.

Я перепугалась, но “резать” — это он, конечно, преувеличил. Плеснул мне на ногу “полугара” — разбавленного пополам спирта, им же обработал нож и сделал аккуратный надрез в том месте, куда втыкал иголки. Поковырял в ране кончиком ножа, удовлетворенно хмыкнул, воткнул пару игл и прямо с ними забинтовал!

— Вот так, барышня, три дня лежать, на ногу не наступать! После потихонечку гулять. Если Бог даст, к Новолетью танцевать будете!

Я поблагодарила старика, не утирая слез — несмотря на скорость операции, это было больно до зубовного скрежета! Лакей привычно уронил в ладони Митрофана серебряный рубль и унес меня в портшез — а там лежало новое письмо от Неклюдова!

Утерев слезы, чтобы видеть буквы, я вздохнула и сломала печать, признаваясь себе, что мне не хватало Варфоломея Семеновича рядом. Его пристального оберегающего взгляда, его крепких рук, его внимательных глаз… Того, что я, пожалуй, не ощущала от мужчины никогда в жизни — желания меня оберегать и защищать.

Новости Неклюдов писал коротко — доехали до курортного местечка, устроились в гостинице, принимают минеральные воды и грязевые ванны. Зато весьма красочно описывал природу, погоду, шутки товарищей по “несчастью” и местный базар.

Почему-то эти нехитрые описания поддерживали меня в ежедневных трудах.

Да-да, ее высочество никому не давала расслабляться — мы писали, заполняли, раскрашивали, иногда шили полотняные мешочки и собирали в них нехитрые гостинцы — кисет с табаком, несколько пряников или пару кусочков сахару, соль, катушку ниток, пару иголок, ленту или отрез александрейки на рубаху.

Потом эти мешочки отвозили в богадельню, в сиротский приют или в дом призрения бедных.

Шила я довольно быстро и аккуратно, так что занималась этой монотонной работой, а барышни поискуснее украшали кисеты вышивкой или быстрыми стежками вышивали на мешочках с гостинцами монограмму великой княгини.

Еще у нас были обязательные прогулки — с великой княгиней или с госпожой де Анкоро. Вечерние посиделки — не только в нашей скромной гостиной “для конкурсанток”, но и в одной из гостиных “собственной половины” вместе с приехавшими на пару дней гостями.

Мы выступали — то пели, то играли на музыкальных инструментах, иногда танцевали и читали стихи. Мы развлекали гостей умной беседой, а через полчаса по знаку статс-дамы превращались в глупышек, жаждущих поиграть в жмурки, фанты или буриме.

Нами дирижировали, превращая в опытный салонный “оркестр”, и я понимала, что нас обучают тому, что должно знать светской даме, жене офицера, и обучают на практике.

Порой нам поручали какие-то хозяйственные дела — проверить книги расходов, принять товар от купца или проследить за приготовлением парадного обеда.

Если барышня не справлялась с заданием, ее на несколько дней отдавали в распоряжение экономки, управляющего или закупщика продуктов. Еще в качестве наказания девушек посылали в деревню — вести уроки в приюте, следить за сбором ягод в великокняжеских огородах и оранжереях, варить варенье и заготавливать к зиме ягодную пастилу и мармелад.

Во всех этих делах мне отлично помогали знания из прежней жизни и привычка проверять бумаги, а также уточнять распоряжения. Великая княгиня по-прежнему держалась со мной настороженно, но не враждебно. Она словно изучала меня с некоторого расстояния в попытке решить, буду ли я опасна или полезна. К себе меня не приближала, и это, пожалуй, было к лучшему.

Нога моя постепенно заживала, и по распоряжению Митрофана я стала больше ходить сама, хотя за пределами дворца продолжала пользоваться портшезом Неклюдова.

В деревню меня не посылали, но туда угодила нетерпеливая Аглая. Рыжуля поторопилась принять продукты, не сверившись со списком, в результате чего на кухне не хватило муки и масла для праздничных кренделей.

В наказание торопыгу отправили как раз “на ягоды” — следить за сбором, перебирать, варить, раскладывать по банкам и подписывать этикетки каллиграфическим почерком.

Мы с Александрой напросились вместе с мадемуазель Бахтиной, чтобы не бросать подругу в беде. Ее высочество милостиво нас отпустила, и мы на целую неделю были избавлены от этикетных тонкостей, придворной чопорности и сплетен.

Дворовые девки ловко собирали смородину, крыжовник, раннюю малину и позднюю клубнику. Из леса несли кузовки с земляникой, и кое-где уже начинали понемногу брать чернику.

Варить обычное варенье мне показалось скучным, так что я с разрешения ключницы занялась экспериментами. Крыжовник с лимоном, малина с мятой, земляника, клубника и ранняя вишня в одном тазу — барышни на мои эксперименты ахали, пробовали и после умильно закатывали глаза и просили записать рецепт. Я смеялась, мне было не жалко.

Мясорубок в эту эпоху еще не существовало — мясо рубили сечками в корытцах или просто ножом, но я, поразмыслив, нашла возможность делать желе из красной смородины, отжимая ошпаренную ягоду через марлю увесистым деревянным пестиком. А когда кончились кусты красной смородины, приспособилась тереть черную смородину с сахаром в большой плоской посудине с шершавым дном — макитре.

Эти варианты варенья ключнице понравились особенно, потому что результат усилий получался очень красивым и необычным.

Кстати, стеклянные банки для варенья уже существовали, а вот герметичных крышек для них — не было! В лучшем случае притертые стеклянные пробки, которые полагалось залить по шву воском.

Если не было пробки — горлышко банки укутывали вощеной тканью, которую туго приматывали сверху и припечатывали сугручом.

Чтобы варенье не плесневело от соприкосновения с воздухом, его накрывали кружком пергаментной бумаги, пропитанным водкой или крепким рассолом.

Некоторые виды варенья, как нам поведала ключница, для великокняжеского стола заготавливали кадушками — например, любимое варенье Михаила Павловича — из “райских” яблочек на меду — варили именно так.

Вообще, прекрасная женщина оказалась эта ключница — она ведала всеми “зимними” припасами и всюду носила с собой две огромные “амбарные” книги — одну со списком заготовленного, вторую — с рецептами.

В последний день нашего наказания мы попарились в русской бане, топленной “по-черному”, завернулись в простынки и сели в беседке под яблонями пить чай с наливочкой.

Налили барышням, конечно, по глотку, но от банного жара меня развезло, так что я выдала Марфе Ивановне семейную тайну рябиновой наливки и калинового желе.

Ключница молниеносно все записала, а потом мы с ней дружно спорили, что лучше добавлять в изюмный кекс — корицу или гвоздику. Так и не помню, чем закончился спор.

Неделя в деревенском доме промелькнула незаметно. Мы вернулись во дворец с целым возком варенья, ягодного мармелада и ягодной же пастилы.

Все дары деревни были пересчитаны, записаны и убраны в погреба, а вечером ее высочеству подали чай с полудюжиной блюдечек самого необычного и красивого варенья.

Елена Павловна отличалась умеренностью в еде, но как добрая хозяйка любила угощать гостей и сама оценивала новинки кухни.

Рубиновое смородиновое желе произвело на нее впечатление. Как и тертая черная смородина. К изыскам крыжовенного варенья она, пожалуй, привыкла, но вариант с лимоном ей тоже понравился.

— Какая прелесть это варенье, Марфа Ивановна раздобыла новый рецепт? — спросила Елена Павловна у госпожи де Анкоро.

— Эти рецепты предоставила мадемуазель Морли, — ответила статс-дама, — и даже поделилась мерной записью.

Голос госпожи де Анкоро звучал нейтрально, но я заметила, как опустилась ложечка великой княгини. Ох, что-то тут было не то! Меня явно опасались! Но почему?

В конце вечера Елена Павловна все же нашла для меня несколько благодарных слов и… кошелек. Не пустой.

— Ваши фамильные рецепты доставят удовольствие моим гостям, мадемуазель Морли, и пусть все считают, что это фамильные секреты моего дома.

— Как вам будет угодно, ваше высочество, — присела я в реверансе.

Уже в комнате я заглянула в кошелек и ахнула — десяток “лобанчиков” — крупных золотых монет с выразительным лобастым профилем, плюс плотный столбик серебра! Да это хорошая оплата за варенье! Можно и платье купить, и квартиру снять…

На сердце полегчало — родители давно уехали, и меня откровенно пугала возможность вернуться в город, имея на руках старую няню, неподъемный сундук и пустой кошелек. Драгоценности тут не в счет — их еще нужно умудриться продать! Теперь же я была спокойна: в случае отказа от места — не пропаду. Либо дождусь родных, либо найду себе место, но без спешки и на своих условиях.