Глава 54

После Петрова дня был назначен “Русалочий бал”, но его перенесли — одна из дочерей великой княгини заболела, и Елена Павловна, как нежная мать, тотчас отменила празднество.

Потом в Павловск приехал с маневров Михаил Павлович, и несколько дней семья занималась своими делами, слегка отстранившись от Двора.

Затем Елена Павловна с детьми отправилась в Петергоф, чтобы полюбоваться маневрами кадетов, стоящих лагерем неподалеку от пруда Колонистов и Царицыного павильона. Нас взяли с собой в четырех ландо, а в ноги нам поставили корзинки для пикника и ящики с французским вином.

Наблюдение за военной игрой закончилось милым пикником и долгой прогулкой по берегу озера, а бал снова перенесли.

Через несколько дней была рыбалка его высочества с офицерами — мужчины спустились к реке и долго бродили по берегу с удочками, выискивая лучшие места, заранее прикормленные лакеями.

Когда устали и наловили понемногу плотвиц, подлещиков и карпиков, все участники рыбалки собрались у костровища, расположились на бревнах, укрытых войлоком, и травили байки, пока лакеи чистили рыбу и “налаживали ушицу”.

Последствия рыбалки сказывались на обитателях дворца еще два дня — некоторые офицеры не желали протрезвиться, и по приказу ее высочества их унесли в Холодную баню и отливали там ледяной колодезной водой.

Некоторые барышни смотрели на это с ужасом, а вот статс-дама прокомментировала эти действия просто:

— Добрая супруга офицера должна знать, как быстро привести мужа в порядок после дружеского пира. Это еще самый гуманный способ. Говорят, холостым прапорщикам отцы-командиры велят давать рвотный камень или поить водой с копытнем, отчего молодые люди потом надолго запираются в ретираде и не подходят к зелью очень долго!

Мы потрясенно молчали, однако Аглая интересно прищурилась. Ох, чую, придется штабс-капитану скрывать от жены графинчик “горькой” в самом дальнем шкапчике!

Завершив приключения с рыбалкой, придворные дамы вместе с великой княгиней поехали инспектировать благотворительные учреждения, которым она покровительствовала. И растянулось это все еще на две недели. У каждого института, у каждой богадельни был список необходимого, нужного и срочного, что следовало достать из кладовых, пересчитать, проверить, упаковать, подписать, а уж потом отвезти в учреждение.

Сам визит превращался в полноценный выезд с охраной, многочисленной прислугой и экипажами, ведь большая часть опекаемых ее высочеством заведений располагалась в Санкт-Петербурге.

С утра все барышни носились, пакуя багаж, собирая гостинцы, выбирая “скромное, но достойное” платье. Потом садились в экипажи, ехали на станцию, поездом возвращались в столицу и уже от вокзала снова садились в экипажи, чтобы добраться до Повивального или Мариинского институтов, до детского приюта или богадельни.

Дальше визит шел по утвержденному заранее плану.

Официальная встреча — ровный ряд учениц, инвалидов или маленьких детей вместе с нянями, сиделками и воспитателями. Букет полевых цветов или открытка ее высочеству. Поклоны, быстрый осмотр свежепобеленных комнат, чистых рубашек и полных мисок.

Чаепитие с начальствующими. Разговоры в духе “нам бы печи переложить да дров закупить к зиме”. При этом статс-дама к чаю даже не притрагивалась — она скорописью заносила все нужды в особую визитную тетрадь, а барышни разглядывали кабинет директора и улыбались.

Я как-то спросила шепотом у статс-дамы, отчего ее высочество заранее всех предупреждает? Понятно ведь, что стены белят только к ее приезду, а теплые одеяла, чистые сорочки и полные миски исчезнут, как только карета великой княгини скроется за поворотом.

Госпожа де Анкоро посмотрела на меня своими темными глазами и сказала:

— Ее высочество все это прекрасно знает, поэтому старается посещать подопечных раз в месяц, а зимой — хотя бы раз в две недели, чтобы стены были выбелены, печи натоплены, люди вымыты и сытно накормлены.

Я виновато потупилась, понимая, что мне до такого осознания своего долга еще далеко.

После чаепития и разговоров вручались подарки — те самые холщовые мешочки — обитателям благотворительных домов, а директорам, экономкам и прочему начальству — увесистые свертки с мылом, балыком или сладостями. И это считалось роскошным подарком!

Я как-то до этого момента не осознавала, что большая часть населения моется щелоком, редко ест сладкое и выгадывает деньги на соль. Поняла только, когда нас отправили варить варенье в деревню.

Сахар стоил очень дорого. Тридцать копеек за фунт “сахарной головы”. Не за килограмм, а за фунт — четыреста с небольшим грамм. То есть семьдесят пять копеек за килограмм — при средней зарплате чиновника четырнадцатого класса сорок пять рублей в месяц. За выслугу и чин могли добавить до пяти рублей в месяц, но не сразу и не вдруг.

Чтобы приготовить сладости, нужно этот кусочек размером с ладонь размолоть в пыль или хотя бы мелко искрошить в ступке — иначе сахар не разойдется в тесте или в ягодном соке для варенья. Отсюда, кстати, красивая традиция посыпать готовые плюшки сахарной пудрой — само тесто хоть и сдобное, но не сладкое.

Для экономии в тесто добавляли свекловичную патоку — отход сахарного производства. Эта патока стоила пятнадцать-двадцать копеек за фунт и, как стевия в моем мире, не всем нравилась, поэтому и “белые сладкие булки” стоили довольно дорого.

Еще в это время широко применяли мед, но и он был недешев, а в дворянской среде угощать вареньем “на меду” могли только бедные провинциальные помещицы. Остальным дворянам этикет предписывал подавать к чаю “сахарное” варенье.

А я-то еще удивлялась, почему привычное мне лакомство подают малыми порциями в розетках и на блюдечках! При такой стоимости сахара варка варенья превращалась в существенное испытание для кошелька!

Стоимость цветочного мыла я еще раньше узнала, помогая матушке с покупками — от тридцати копеек до полутора рублей за кусок! Конечно, в помещичьих хозяйствах “серое” мыло на щелоке варили сами, но пахло оно ужасно, и далеко не каждая хозяйка имела возможность сдобрить это мыло цветочной эссенцией или хотя бы травяным отваром.

В общем, подарки великая княгиня делала щедрые и нас учила, кому, что, как и с какими словами вручать.

Осознав это, я перестала сопротивляться поездкам, к тому же ноге после пореза стало легче, и двигалась я уже совсем легко, наваливаясь на трость лишь под вечер, когда нога уставала.