Глава 55

А между тем июль как-то незаметно перетек в август, великая княгиня была занята хозяйственными отчетами поместий, концертами на Павловском вокзале, благотворительными ярмарками, планами на осень, в которые старательно включала и нас.

Мадемуазель Ливен занималась вышиванием собственного приданого, ведь ее свадьба уже была сговорена на Покров, и в Павловск чуть не каждую неделю приезжали родственницы поручика Свиблова, чтобы помочь невесте. Поскольку по правилам, установленным самой великой княгиней, дамы сидели в нашей скромной гостиной, вскоре я приметила, что Аглая пристально рассматривает матушку поручика, и подошла к нашему “справочному бюро” с вопросом.

Правда заставила меня задуматься.

Оказывается, в немолодой сухопарой женщине лет пятидесяти Аглая по некоторым чертам опознала фрейлину ее величества, Елизаветы Алексеевны.

— Представляешь, — шептала она, нетерпеливо ерзая, — перед нами сама история!

Я взглянула на мадемуазель Бахтину с легким изумлением и только потом сообразила, что Аглае лет восемнадцать, может быть, девятнадцать, и женщина пятидесяти лет в ее глазах действительно древняя старушка, “сама история” и почти прах.

Очень хотелось побеседовать с госпожой Свибловой, но вмешиваться в беседу будущих свекрови и невестки казалось грубым, поэтому я снова погрузилась в рукоделие — нужно было сшить еще пару дюжин мешков для гостинцев, и потихонечку стала наблюдать за мадам Свибловой.

Через некоторое время я и сама заметила приколотый к плечу, но прикрытый ворохом оборок шифр с непривычным глазу вензелем, очень прямую осанку и твердый пронзительный взгляд. Призадумалась.

Сейчас идет тысяча восемьсот сорок пятый год.

Поручику Свиблову на вид лет двадцать-двадцать пять. Его маменьке, вероятно, вдвое больше. Бывшая фрейлина — это, конечно, повод вращаться в самых высоких кругах, особенно если дама ушла со службы замуж. Но я не помню, чтобы Свибловых упоминали за столом великой княгини или в ее великолепной Красной гостиной.

А ведь дама хороша.

В молодости наверняка была настоящей красавицей — бойкой, быстроглазой и легкой, как пушинка. При дворе Александра Первого ценилось изящество. Император обожал выглядеть исполином в кругу миниатюрных, красивых женщин.

Что если поручик Свиблов дитя кратковременного увлечения императора? А фамилия… Фамилия может быть вообще названием поместья, данным императором “в кормление”.

Я прислушалась к беседе мадемуазель Ливен и мадам Свибловой, там точно прозвучало название “Свибловка”! Выходит, я угадала? Это интересно, а император Николай Павлович знает, что его младший брат принимает в летней резиденции племянника?

Я еще раз посмотрела на красивые движения немолодой уже дамы и решила, что знает. Такая женщина просто не позволит задвинуть себя и своего ребенка в тень!

Между тем сидеть без дела нам не позволяли, и я вернулась к своему рукоделию.

В середине августа начался Успенский пост. Поскольку окружающие дворец леса были щедры, к столу каждый день подавали то грибной суп, то пирог с грибами и кашей, то соленые грибочки с черным хлебом. Я ела осторожно — Митрофан велел мне отложить палку, делать специальные упражнения “для разгону крови” и начинать репетировать танцы, но…

Мне казалось удобным то, что меня считают калекой. Не ставят в пары на мазурке, не тянут в котильоны — я могла спокойно сидеть на стуле в углу и наблюдать. Для молодой девицы занятие скучное, а вот для моего возраста — весьма даже любопытное и полезное.

Вот только Митрофан ругался, ведь он обещал, что я буду танцевать!

Потом пришло письмо от Неклюдова — сдержанное и ласковое, как всегда. Но в этом письме господин юнкер спрашивал, отчего я не танцую? Может быть, у меня нет запаса туфелек? Перчаток? Так дело за малым — послать его лакея в лавку, в которой закупаются фрейлины ее высочества, и он привезет все по росписи.

У меня покраснели уши.

На самом деле я уже делала кое-какие покупки на те деньги, что получила от Елены Павловны. Мне нужны были свежие перчатки, чулки, новый корсет и нижние сорочки — сшитые из тонкого батиста, в жару они менялись при каждом переодевании и быстро изнашивались от ежедневной стирки.

Стоило все это дорого, но, к счастью, для маленького “освежения” гардероба хватило серебра. А теперь нужны были бальные туфельки — из мягкой лайки или плотной ткани. В этом сезоне они напоминали пуанты — квадратным носком, ленточками-завязками и полным отсутствием каблуков.

Поскольку единственное платье у меня было синее, я подумывала заказать синие туфли, но меня опередил приказ Елены Павловны — на “русалочьем” балу всем девицам быть в белых туфельках с бантами цвета морской волны. А больше я нигде танцевать не собиралась.

Однако, когда я подошла к лакею Неклюдова с просьбой привезти мне туфельки по мерке и протянула “синенькую” ассигнацию из своих запасов, слуга поклонился и сказал:

— Варфоломей Семеныч распоряжение дали все на его счет записывать!

Я вздохнула, но спорить с лакеем не стала — видно было, что он не уступит. Отдала мерку, написала про цвет ткани и бант, а потом, поразмыслив — гулять так гулять, — добавила в список чулки, перчатки и ленту для волос.

Лакей с поклоном ушел, я вернулась во дворец — на репетицию мазурки, а через два дня моей няне вручили корзину, обшитую изнутри полотном. Поверх аккуратных свертков из шелковой бумаги лежала записка от Неклюдова:

“Простите мне мою вольность, мадемуазель Морли, но я счел возможным слегка расширить список покупок к предстоящему балу. Дело в том, что я надеюсь сдержать свое слово и прибыть в Павловск к Новолетию, чтобы объясниться с Вами. Примите этот заказ из Гостиного двора как мелочь, не стоящую внимания, как плату за ваше терпение и понимание! Всегда Ваш и сердцем и душой, В.С. Неклюдов”.

Я уставилась на подпись.

Раньше Варфоломей Семенович подписывался “юнкер Неклюдов”, а теперь — по имени-отчеству! В этом времени в письмах пустяков не было! На водах произошло что-то, чего я не знаю?

Растерянно взглянув на няню, я поняла, что информацию добыть негде, и решила все же посмотреть, что мне прислали.

Сверху лежал мой заказ — белые бальные туфли с бантом, белые перчатки — правда, не одна пара, а три. Чулки — прелестные шелковые чулки, тоже три пары — белые, телесные и розовые. Ох, Варфоломей Семенович, оказывается, проказник! Розовые чулочки? “Шарман”!

Лент тоже оказалось три, разных оттенков — на выбор. Я посчитала свои финансы и решила, что такое расширение я, пожалуй, потяну — все равно эти мелочи нужны каждый бал, а то и каждый вечер. Выход в большую или малую гостиную ее высочества требовал хотя бы свежести деталей при старом платье.

Дальше корзинка меня удивила — бумажный веер тонкой работы, но не расписанный. Рядом такой же шелковый. Такие заготовки обычно относили искусным художникам для росписи или украшали самостоятельно, если позволял талант. Кристиане — позволял, и у меня даже руки зачесались от предвкушения, как тонкая кисть прогуляется по этому безупречному фону! Сумочка — не расшитая, не украшенная, но того самого глубокого синего цвета, что и мое платье. А рядом — такая же белая.

Набор шпилек с жемчужными головками, кружевной шарфик, коробочка рисовой пудры, фарфоровая баночка с помадой, кусочек душистого мыла в красивой коробочке и мешочек душистых трав для мытья головы.

Такие мешочки заваривали в ковшике, взбивали поверх обильную пену и мыли отваром волосы вместе с мылом. Получалось некое подобие шампуня. Я и забыла, что запасы косметических средств у меня поистратились, а вот Неклюдов — не забыл!

С точки зрения этикета его подарок был действительно вольностью, но вольностью очень нужной и приятной. Я посмотрела на няню и сказала ей:

— Будут спрашивать, скажи, что я премию от Елены Павловны на мыло и пудру пустила. Чулок вот набрала, перчаток, к балу готовлюсь.

Няня понятливо кивнула. Она, несмотря на весь итальянский темперамент, не отличалась болтливостью. Вернее, поговорить-то любила и умела, но семейные тайны оставались семейными тайнами.

Я убрала корзину в сундук и со вздохом взглянула в окно: до Новолетия еще целая декада! Вот как дождаться и не умереть от любопытства?