Глава 56

На праздник Успения Пресвятой Богородицы весь Двор Елены Павловны отправился в церковь. Отстояли службу, причастились. Поскольку причастников было много, исповедь у дворни и младших служителей принимали еще два священника, специально приглашенные на службу из других приходов.

Барышни шептались — доверить свои тайны “деревенским батюшкам” или ждать, пока освободится настоятель прихода?

Мне было все равно, кому рассказать то, что творилось у меня в душе, поэтому я просто встала в ближайшую очередь — за бабами из прачечной. Они попытались пропустить меня вперед, но я только отмахнулась:

— Стойте, бабоньки, каждая свои грехи к Богу несет!

На меня все равно косились, но пропустить уже не пытались.

Долгая очередь способствовала размышлению.

Я снова и снова прокручивала в голове свои отношения с Неклюдовым и, когда подошла моя очередь, уже поняла, что выскользнуть из петли, в которую меня загоняют, не получится. Разве что ответы на мои вопросы попытаться узнать. А вопросов накопилось много.

Только вот привыкла я быть начальницей, вершительницей судеб, той, перед кем трепещут… А здесь я песчинка в чужой песочнице, которую легко перемолоть, как Урусову.

Вспомнив эту барышню, я вздрогнула.

Она с мужем уехала в поместье Воронцовых — но не хозяйкой, а приживалкой. Им выделили флигель, приставили пару слуг и… охрану. Чтобы муж не навредил жене и не сбежал из смоленского захолустья обратно в столицу.

Мадам Воронцова, бывшая мадемуазель Урусова, от скуки писала бывшим подругам письма, рассказывая о том, как тяжело ей живется в таких условиях. Прогулки под конвоем, строгая свекровь — вернее, мать графа Воронцова, постылый муж, который, к несчастью, вынужден держаться рядом и сопровождать ее всюду. И… подготовка к свадьбе того самого Воронцова, от которого, как я понимаю, она была беременна.

Нет, сам виновник не появлялся в имении, он служил в столице, но в имении варили к свадьбе варенья, откармливали скот, готовили подарки невесте и обставляли супружеские спальни на случай приезда молодых. Наблюдая за всем этим, Урусова страдала, и приставленная к ней повитуха уже не раз говорила, что барыне стоит побольше гулять и поменьше нервничать. Для ребеночка плохо.

Я подозревала, что из чистой вредности, из дурости — “я умру, и он пожалеет” — эта избалованная барышня доведет себя до смерти в родах, заодно погубив и дитя.

Хочу ли я такой доли? Нет!

В качестве другого варианта жизни “песчинки” я рассматривала госпожу де Анкоро. Строгая, уже немолодая, застывшая в этикете, в служении, она казалась очень одинокой в те моменты, когда привычно отходила в тень. И такая дама при дворе ее высочества была не одна.

Не зря же мы сидели вечерами за рукоделием, как мышки, слушая байки постаревших фрейлин, оставленных при дворе доживать свой век. Каждая успела сделать что-то важное для своей семьи — пристроила племянников на должности, выбила в подарок поместье или разрешила старый спор… Несомненно, их жизнь была достойной, но какой-то пустой…

Вздохнув, я очнулась от дум и обнаружила, что уже подошла моя очередь. Священник средних лет смотрел на меня усталыми глазами и, кажется, ничего особенного не ждал. Да я и не собиралась просвещать его в своем попаданстве! Хотела просто выговорить сомнения и страхи, снять тяжесть в груди и…

— Отче, согрешила я… гордыней!

После исповеди стало необыкновенно легко.

Я подошла к чаше в свой черед и легкая, просветленная спустилась к экипажу. А там… Мадемуазель Ливен, не стесняясь, плакала на груди поручика Свиблова! Он вернулся! Успел к празднику!

Я растерянно огляделась в поисках других знакомых лиц, но нет, остальные барышни поглядывали на мадемуазель Ливен с откровенной завистью — поручик же, смущенно улыбаясь, поведал, что его отпустили первым ради подготовки к свадьбе:

— Всего полтора месяца осталось, вот матушка и похлопотала, чтобы я вернулся мундир построить!

Барышни вокруг вздохнули.

Каждая, наверное, подумала, что во всеобщем шуме их будет не слышно, но… Коллективный вздох призвал в нашу сторону госпожу де Анкоро — она немедля навела порядок, разогнав всех по ландо. Поручик вскочил в седло и с разрешения строгой дуэньи сопровождал экипаж с невестой до самого дворца. А потом, увы, вынужден был уехать в Петербург — “строить мундир” и наносить визиты.

Впрочем, тосковать и печалиться барышням никто не позволил — после службы всем нужно было переодеться и собраться в большой столовой на праздничный обед. После него начался концерт, затем маленький перерыв на переодевание и торжественный ужин, за которым объявили, что много раз откладываемый “русалочий бал” состоится первого сентября!

— Завтра начинаем украшать залы, медам, повторяем танец нимф и отдельные партии для хора!

Барышни переглянулись и дружно уткнулись в тарелки. За два месяца репетиций “русалочий бал” надоел нам хуже горькой редьки, но деваться было некуда — план, написанный самой Еленой Павловной, требовал воплощения, и грубые крестьянские руки для этого не годились.