Глава 57

“Русалочий бал” начинался с большой пышностью и одновременно показной скромностью.

Зеленые колонны Греческого зала украсили вязанками тростника и рогоза, перевитыми золотистыми тканевыми лентами. В узких стеклянных колбах у подножия статуй красовались кувшинки — идею невольно подала я, вспомнив модный одно время тренд на стеклянно-колбовые панно с цветами. Ее высочество вдохновилась, и пусть стекло было зеленоватое, пузырчатое, недостаточно тонкое, на мой взгляд, тем не менее гости рассматривали необычные вазы с изумлением, норовя их потрогать.

Еще одной новинкой стали аквариумы.

В эту эпоху их еще не производили массово, а разведением декоративных рыбок занимались лишь редкие энтузиасты. Однако, зацепившись за тематику “русалочьего” бала, я так описала Елене Павловне подводную жизнь, что она заказала несколько стеклянных пузырей разного размера, велела мальчишкам наловить для них золотистых карасей, улиток и водорослей, чтобы расставить эти пузыри на подоконниках. Я подсказала разложить на дне белую гальку и спрятать за аквариумами маленькие масляные лампы.

В результате гости не отходили от декорированной таким образом стены и пели дифирамбы Елене Павловне, ее уму и тонкому вкусу.

Хозяйка, как всегда, выглядела великолепно и одета была с большим вкусом — платье из лепестков серебряного глазета, имитирующего чешую, нежнейшие воздушные шелковые складки вокруг декольте напоминали о морских волнах, в прическе поблескивал каплями воды бриллиантовый фонтанж.

Эгреты в виде капель воды уже считались устаревшими, их заменили тиары-кокошники, но этот бал требовал холодного сверкания капель, и ничего более подходящего в шкатулке ее высочества не нашлось.

Рядом с хозяйкой бала стояли ее приближенные — художники, композиторы, дамы в синих и зеленых платьях, украшенных кувшинками.

Михаил Павлович тоже был тут, но немного в стороне и в окружении офицеров — младший брат императора балы и приемы не любил.

Гости приезжали заранее и в зал заходили не с улицы, а по внутренней лестнице, здоровались с хозяйкой и хозяином и тут же словно попадали в подводное царство.

Мы все были одеты в одинаковые платья — прозрачно-белая дымка на сине-зеленых атласных чехлах, водяные лилии в распущенных волосах, и длинные белые шарфы, которые придавали нам вид призраков или каких-то потусторонних существ.

Первый танец — традиционный полонез — мы шли в конце колонны, создавая пары с теми из гостей, кто прибыл один.

Мне достался мужчина неопределенных лет, хотя и не старый, но и не молодой, в безупречном очень темно-синем фраке, алом жилете и золотистом шейном платке. Как ни странно, это не выглядело “попугайно” или слишком пестро — напротив, яркие цвета оживляли бледное лицо человека, привыкшего к бумажной работе, а особая осанка добавляла ему значительности.

Представился мужчина Захаром Федоровичем Леонтьевским, переводчиком при азиатском департаменте министерства иностранных дел. Я вежливо кивнула. Дипломаты на вечерах Елены Павловны появлялись нередко — все же невестка государя, и ее влияние на семью Романовых несомненно. Только вот азиатский департамент меня смутил. Дербент? Турция? Что имеется в виду?

На меня господин Леонтьевский поначалу смотрел как на мебель, но заметил расписанный мною веер и взгляд переменил. Что уж такого он нашел в розовых лотосах на нежно-голубой воде?

Оказалось, мужчина пытался прочитать иероглифы, которые я нарисовала на веере!

Китайского языка я, конечно, не знала, но иероглифы видела часто и даже ради интереса ходила на “Пять уроков высокого искусства”, которые бесплатно давали в Петербурге в рамках русско-китайской дружбы. Поэтому выглядели мои художества очень правдоподобно, но что я там написала, я и сама не могла бы сказать.

Впрочем, китаисту, встретившему на скучном для него балу что-то близкое, мой лепет абсолютно не был нужен. Он увлекся речью о китайской живописи на веерах и с трудом отпустил меня после полонеза.

Закончив торжественное шествие, гости разделились — кто-то присел на кресла и диваны, стоящие вдоль стен, кто-то остановился рядом с хозяйкой дома, а мы встали в центр и завели отрепетированный “хоровод русалок”. При этом музыканты заиграли “Хоровод виллис” из балета “Жизель”, и мы кружились, расплескивая по воздуху наши белые шарфы, длинные волосы и пышные юбки.

Я кружилась с некоторым ожесточением. Вот оно — Новолетие! Я здесь, а Неклюдов неизвестно где! Так-то он держит свое слово!

Поручик Свиблов приезжал из Петербурга еще раз — повидаться со своей ненаглядной невестой, но из него не удалось ничего вытянуть насчет других офицеров. Твердил, как попугай, что они все на лечении, а его отпустили раньше ради свадьбы.

Закончив надоевший уже хоровод, я вместе с прочими барышнями отошла к стене — отдышаться, послушать сплетни, глотнуть лимонада перед хоровым исполнением. И тихонечко хмыкнула, прислушиваясь.

Главной темой сплетен стала я. Вернее — мое исцеление от хромоты, исполненное силами Митрофана.

Конечно, болтали не дорогие гости вроде канцлера Горчакова или Муравьева-Амурского, губернатора Восточной Сибири. Языком мотали дамы из благотворительного комитета. Они видели меня в Михайловском дворце, помнили меня с тростью и были, конечно, изумлены, что “бедняжка, кто же ее возьмет в жены хромую” теперь красиво и плавно кружится под музыку вместе с остальными “бедняжками”.

Хмыкнуть или хихикнуть я не успела — музыка грохнула, объявляя мазурку, и дверь вдруг торопливо распахнулась, впуская… Да-да, вы угадали, тех самых офицеров, сосланных “на воды” на бесконечные полтора месяца!

“Русалки” ахнули хором, но больше ничего не успели — музыка уже гремела, и кавалеры моментально расхватали дам и увлекли их в круг!

— Мадемуазель Морли, вы позволите? — напротив остановилась знакомая фигура, темные глаза, растрепанные, как перья, волосы, протянутая рука в белой перчатке…

Я молча протянула руку в ответ.

Ох, вот это была мазурка! Пол горел под ногами! Я взлетала вверх, не чуя ног, и падала вниз, не замечая пола. Я кружилась и не могла удержать губы, расползающиеся в улыбке. А сердце в груди — пело, как никогда в моей жизни.