Глава 63

Меня чинно вернули в Михайловский дворец, причем не с парадного входа, а с бокового — через сад.

Когда Варфоломей Семенович вдруг остановился возле флигеля, скрытого высокими кленами, чтобы поцеловать мне руку, пока его родственницы чинно шествовали к дверям, я вспомнила весенний день, мольберт с изображением Пиль-башни, Аглаю и Александру, их трепет перед кем-то неведомым…

— Господин Неклюдов, так это вы наблюдали за нами из тех окон? Весной?

Камергер и кавалер склонил голову, словно ворон, прижал внешнюю сторону моей ладони к своей щеке и сказал:

— Я, мадемуазель Морли. Знакомился с барышнями на расстоянии! Напугать не хотел, просто в тот день мучился от боли, потому наблюдал скрытно и несколько недовольно.

— И очень нас всех напугали! — попеняла я ему.

— Не хотел-с! — хулиган Неклюдов оттянул раструб моей перчатки в сторону и приложился губами к жилке на запястье: — Отдыхайте, мадемуазель Морли, и не забудьте составить списки! Завтра заеду за вами около полудня!

Я и охнуть не успела, как меня подтолкнули к двери и оставили в компании дам.

Матушка и бабушка Неклюдовы только усмехнулись, обнаружив исчезновение сына и внука:

— Сбежал! — констатировала Ольен Варгасовна.

— Не терпится коню стоялому! — фыркнула Аюржана Баатаровна. — Что ж, девочка, идем-ка посидим за этой вашей крашеной водой, обсудим, что вам понадобится в доме и в постели.

Я совсем зарделась, но дамы чинно проводили меня до общей гостиной, велели подать чаю и доложить великой княгине, что невеста рода Неклюдовых на месте.

Я пошла в свою комнату, чтобы снять шляпку и перчатки, заодно и умылась, охлаждая горящие щеки, и даже осмелилась переменить обувь.

Дам для освежения после прогулки проводили в дамскую туалетную “для гостей”, а когда мы вернулись в гостиную, нас уже ждал поднос, накрытый с невиданной для этих скромных стен роскошью.

Два вида чая — цветочный и черный, розетки с вареньем, горячие плюшки, масло, тонкие ломтики ветчины, сыр, прозрачные кружочки лимона и тут же апельсиновые цукаты, пастила, пряники…

Такого разнообразия “кандидаткам во фрейлины” не подавали никогда! Выходит, нас повысили до невест? Или эта роскошь предназначается не мне, а моим гостьям?

— Милая, — позвала служанку младшая госпожа Неклюдова, — подай-ка нам письменный прибор да бумаги листов десять.

Горничная мигом повернулась на месте и подала все из секретера, стоящего в этой же комнате — простую желтую бумагу, несколько дурно очиненных перьев и чернильницу.

— Итак, — улыбнулась мне будущая свекровь, исправляя перо собственным перочинным ножом дюйма четыре длинной, элегантно извлеченным из крохотной дамской сумочки, — начнем, пожалуй, с самого простого… С постельного белья! Сколько и чего следует заказать в самое ближайшее время?

Кристиана тут, наверное, или растерялась бы — мать ее обучала, но есть разница — закупка белья на семью из трех человек, и на, хм, молодоженов. Девице некоторые подробности знать не полагалось. Но Христина Валерьевна аккуратно прищурила глаза и сказала:

— Сначала нужно бы знать, что производит ваша мануфактура и какого качества? Что-то можно заказать своим мастерицам, для чего-то придется докупить, например, кружева или шелковые нитки для монограммы, а что-то и поискать на Полотнянке или в лавках Гостиного двора.

Бабушка Варфоломея Семеновича хмыкнула — скорее одобрительно, чем недовольно, а вот Ольен Варгасовна поджала губы:

— Мануфактура у нас не одна. Есть льняная, есть хлопковая, красильная, ткацкая, бумажная… Полотна ткут всякие, на любой вкус.

Я ласково улыбнулась, понимая, что тут не просто ревность матери к избраннице сына — тут еще ревность мастерицы, которая все это выбирает, утверждает, а может, чего греха таить, и сама порой за станком сидит.

Какими талантами обладают его мать и бабушка, Неклюдов мне не рассказывал, но, судя по всему, простых салонных болтушек в род не брали.

— Ольен Варгасовна, вы же сами расстроитесь, если простыни для вашего сына будут выбираться без личного участия, по записи. Мне и ткань посмотреть надо, и отделку, и мастерицу… А еще неплохо бы ширину кровати знать и количество гостевых спален в доме. Какие подушки предпочитает Варфоломей Семенович, какие одеяла? Аккуратный ли у него камердинер или на каждый чих салфетку подает?

Прохладная блондинка чуть поморщилась — кажется, я угодила в яблочко, а чернявая старуха рассмеялась и достала трубку:

— Что, Ульджана, уела тебя Криста? Так и ты, помнится мне, сразу зубки показала…

Две женщины переглянулись и очень одинаково хмыкнули.

Я сидела молча. Понимая, что эти две волчицы как-то договорились ради мужчины, которого делили. Значит, и со мной договорятся.

Раз выбор постельного откладывался до прибытия образцов, перешли на дом.

— Другие дома не смотри, — скрипнула старуха, наблюдая за тем, как я наливаю ей крепкого черного чаю и придвигаю сахарницу с желтоватыми осколками, — Вахруша наш постарался, все, что в городе было, собрал. Да только смотреть ему некогда было. Я уж послала верного человечка поспрошать кого следует… Там либо гниль болотная, либо дурь заботная — брать не стоит. Если то, что нынче смотрели, не нравится, лучше свое строить, на выселках, где потише.

Я налила будущей свекрови цветочного чаю, придвинула блюдце с лимонной меренгой и кивнула:

— Нравится. Вложиться придется, но строено крепко, из камня и, поди, на лиственничных сваях, значит, и стоять будет добро. А на выселки нам нельзя пока, его величество недавно дочь потерял, будет за остальным семейством сугубо присматривать.

Обе женщины поднесли к губам чашки и тихонечко хмыкнули. Очевидно, они знали, что Неклюдов познакомит меня с особенностью рода, но не предполагали, что барышня девятнадцати лет будет “думать на перспективу”.

Чай мы попили довольно быстро — мне нужно было собираться на ужин к моей покровительнице, но дом все же обсудили. И так было понятно, что начинать нужно не с вазочек и занавесок, а с каменщиков, плотников и печников.

— Крышу хорошо бы проверить, — вспомнила я, — скоро с моря дожди пойдут, и трубы вычистить, печи проверить и, если что, переложить, чтобы потом в чистых комнатах грязь не разводить… Жаль, ее высочество меня не отпустит присмотреть за всем, — искренне попечалилась я.

— Присмотрим, — переглянулись будущие родственницы.

— Когда стены все проверены будут, полы выглажены, крыша цела да печи выбелены, тогда и обойщика звать и мебельщика, — постановила я, — а пока рано еще суетиться.

Между тем в гостиной прибавилось народу. Невесты возвращались с прогулки — румяные от свежего осеннего ветра, яркие, возбужденные, а с ними утомленные родственницы, желающие сесть на мягкое, вытянуть ноги, выпить чаю и обсудить приданое и вообще новости.

Вот тут я и поняла, что чай в этом доме носили “по чинам”. Кому-то — крепкий, ароматный, с полным подносом закусок и заедок, а кому-то — цветочную водичку и булочки с медом. Вкусно, сытно, а не рахат-лукум!

Впрочем, ни гостьи, ни невесты не жаловались. Взгляды на чужие подносы бросали, конечно, но так — убедиться, что все по чину. Генеральше будущей — разносолы, а невесте прапорщика — печенье.

Разговоры тоже велись по чинам — про батист и шелк на сорочки, про камлот и сукно на мундиры, даже галстуки обсуждались с таким видом, словно от цвета и качества ткани зависела судьба империи! Меня это быстро утомило, а моих будущих родственниц и подавно. Они быстро вспомнили, что им пора домой, чтобы прислать мне образцы полотна, а мне необходимо переодеться к ужину — великая княгиня желала меня непременно на нем видеть!

После взаимных реверансов и прощаний мы разошлись — дамы отправились к парадной лестнице, а я к себе — переодеваться к ужину. Зачем я понадобилась Михаилу Павловичу, только непонятно, или это просто к слову пришлось?