Глава 65

Остаток ночи мы с порученцами великого князя занимались организацией рабочего места.

Я положила лист стекла между двумя стульями, зажгла под ним лампу, сверху уложила бракованный чертеж, на него — кальку и уже по ней начала править чертеж, выверяя все по справочнику офицера, доставленному из личной библиотеки Михаила Павловича.

Готовый чертеж обвели тушью, и один из офицеров сел за такой же “светокопировальный стол”, чтобы делать копии, а я взялась за следующий чертеж.

К утру я исправила все и, попросив прощения у господ офицеров, легла спать за ширмой. Они куда-то ушли, оставив у моей двери часового.

К обеду мне принесли воду для ванной, горячий обед, турку и пару фунтов кофе — для поддержания работоспособности. Неправильные чертежи исчезли, а отвратительно бодрые офицеры явились, чтобы продолжить работу.

Куда пропали те самые обгорелые и подмоченные бумаги, я догадалась — Михаил Павлович сделал все так, как от него ждали: разместил “заказ” в кадетском корпусе или в инженерной школе, позволив понимающим в этом деле людям наблюдать за процессом.

Впрочем, я свое дело сделала и разбираться, кто именно так удачно подмочил “подарки”, а потом еще их и опалил, не собиралась. Для этого есть Третье отделение. Пусть у него голова болит!

Что такое три раза по пятьдесят копий чертежа на листе ватмана? Это неделя в режиме “чертим, точим карандаши, пьем кофе, чертим, падаем на кровать и даже во сне — чертим”.

Ко мне никого не пускали.

Няня тихо жила на своем сундуке, принимая у вестового воду, обед, чистое белье, бумагу, карандаши и кофе. Офицеры покидали мою комнату глубокой ночью, чтобы где-то помыться, побриться, поспать и переменить белье, потом возвращались до того, как горничные начинали сновать по этажам, и снова брались за карандаши и тушь.

Вскоре мы сработались — я делала светокопии легкими движениями карандаша, второй офицер обводил карандашные линии тушью, а третий делал надписи, точил карандаши, перья, разводил тушь, добывал подсохшие булочки и кусочки каучука для подчистки.

От Неклюдова пришла одна записка — вместе с коробкой конфет из дорогой кондитерской. “Меня уверили, что вы благополучны, не в застенках и ни в чем не обвиняетесь. Не смею вмешиваться в дело государственной важности, но если все не так — повесьте на окно белый платок. Приму меры. Целую ваши руки. Р.S. Начат ремонт дома.”

Я даже прослезилась — от усталости, наверное. Но право слово, еще ни один мужчина не собирался “принимать меры”, чтобы меня спасти!

Я попросила господ офицеров передать записку через великую княгиню. Написала, что все в порядке, готовлюсь к свадьбе, но немного приболела. Увидимся позже. Уверена, в простуду Неклюдов не поверил, но и “принимать меры” не стал.

К сроку мы успели.

Господа офицеры собрали и проверили все чертежи, упаковали в тубусы, опечатали и… буквально испарились! А вместе с ними — стулья, стекла, лишние лампы, запас ватманов, карандашей и прочего.

Проснулась я в своей светелке от того, что кряхтящая няня мыла пол.

— Доброе утро! — я сладко потянулась, любуясь солнечными полосами на влажных досках.

— Проснулась, касаточка, слава Пречистой Деве! — нянька ловко закинула тряпку в ведро, обтерла руки передником и устремилась ко мне.

— А что случилось, няня? — удивилась я искренней тревоге, написанной на ее лице.

— Так ты две ночи беспробудно спала! — всплеснула руками старушка. — Да и день уж к обеду! Докторус этот приходил от ее высочества! Послушал пульс, в глаза посмотрел, сказал “переутомление”, велел не будить, только бульоном накормить, как проснешься.

Я потерла гудящий лоб. “Две ночи” — это няня присочинила. Мы закончили около двух часов, потом офицеры все проверяли, считали, опечатывали — то есть я легла спать часа в четыре, успев умыться, попить воды и надеть ночную сорочку.

День проспала, но я помню, что вставала — еще попить, а вот еда не лезла. И ночь с кусочком дня… Не страшно. Просто выспалась.

— Неси бульон, няня, — сказала я, продолжая нежиться в постели, — и воду для мытья, и платье. Выйду к обеду, узнаю новости.

— Да что там узнавать, — буркнула старушка, заканчивая уборку, — платья меряют, подарками хвастаются, да и только!

— Так и мне на примерку пора, — сказала я, зевая и потягиваясь.

Вскоре мне все доставили — и бульон, и воду для купания, и свежее платье — абсолютно новое, кажется, из тех, что мы присматривали вместе с Неклюдовыми. А еще — целую пачку писем! Пока я работала, меня почтой не отвлекали, так что, быстро помывшись, я натянула сорочку и капот, села к туалетному столику, позволив няне расчесывать и сушить мои волосы, а сама тем временем вскрыла первый конверт.

Варфоломей Семенович писал мне, как всегда, очень тепло и вежливо. Он еще не знал, что меня запрут в Михайловском дворце, поэтому приглашал на прогулку, благодарил за знакомство с его родными, уведомлял о том, что пришлет в дом своих людей — ремонтировать все, что нужно, просил выбрать все необходимое по образцам, которые приложил к письму.

Образцами оказался толстенный альбом с кусочками разных тканей, оформленный вполне аккуратно и красиво. Лен, хлопок, смесовые ткани, вышивки, кружева — и всюду грубовато пропечатанный киноварью знак “Мануфактура Неклюдовых” — с распахнувшим крылья вороном.

До обеда оставалось мало времени, так что альбом я отложила и аккуратно перебрала другие письма — два от мамы и папы, три от будущей свекрови — наверное, с отчетом по ремонту, семь от Варфоломея Семеновича, еще два — от неизвестных мне людей. Странно… Их я и открыла в первую очередь.

Оказалось — слухи о помолвке уже разошлись по Петербургу, и мне написали те самые дамы, которые советовали матушке пристроить Кристиану экономкой…

О, такого потока лести я в этом мире еще не встречала! Сперва незнакомые мне дамы превознесли мою матушку, напомнив заодно, что всегда с ней дружили, сочувствовали и “своевременно оказывали помощь”. Я даже фыркнула, припомнив ту самую “помощь”.

Потом меня поздравили с помолвкой (вот как издалека зашли) и заодно расхвалили Варфоломея Семеновича. Правда, хвалили больше его новую должность камергера и с легкой завистью напоминали, что на придворном платье я буду иметь право на золотое шитье “по чину мужа” и аграмантовые кружева шириною до девяти вершков!

А вот дальше шли просьбы.

Передать нижайший поклон матушке. Пригласить на свадьбу. Поискать среди холостых друзей мужа достойную партию неведомой мне “Липиньке, вы с нею в детстве играли в куколки”. Похлопотать перед женихом об устройстве в его секретариат “толкового мальчика” или мне самой принять в штат “тихую родственницу, нуждающуюся в пенсионе”.

Я вздохнула и отложила письма. Сейчас мне точно не до них, а позже… позже буду смотреть. Мстить я точно никому не собиралась, но и принимать в ближний круг людей, проявивших равнодушие к судьбе Кристианы, не собиралась. Возможно, я просто посоветую “Липиньке” пойти в экономки к развратному старику, “пока свежа”.