Глава 6

Оформление альбома заняло две недели.

Чистые красочные виньетки, каллиграфические надписи, “игра со шрифтами” и маленькие композиции из циркулей, пушек, солдатских палаток и окопов.

Я очень старалась и чуть не плакала, когда отец принес за все мои труды полтора рубля! Это едва покрыло расходы на краски, чернила и перья!

При этом, по словам отца, альбом рассматривали все преподаватели и очень хвалили. Директор лично убрал его в шкаф, чтобы вручить великому князю Михаилу Павловичу во время праздничного визита.

Я стиснула зубы и заинтересовалась:

— Великий князь? Кто это, папенька?

Кристиан Морли улыбнулся и напомнил мне, что это младший сын государя Павла I. Великий князь очень увлечен военным делом, курирует военные училища, посещает смотры, вкладывает деньги в усовершенствование ружей и пушек.

— Наше училище готовит кадры для саперных рот, инженерных полков и прочих хозяйственных нужд армии. Михаил Павлович не слишком нас жаловал прежде, но недавно наши ученики отличились на Кавказе, так что ждем высочайшего визита!

Я потерла гудящую голову.

Высочайший визит. На Пасху. До которой еще четыре недели минимум. На маменькины письма не пришли ответы. Как бы мне увидеть этого великого князя и подать прошение? Скорее всего, ничего не выйдет, но попытаться стоит… Или нет?

— Супруга Михаила Павловича, Елена Павловна, весьма разумная мать, — внезапно сказала матушка. — Я слышала, она начала готовить приданое своим дочерям, едва они появились на свет. В прошлом году в Михайловском дворце выставляли приданое Елизаветы Михайловны, и, по словам Дашеньки Бахтиной, оно было куда богаче и наряднее, чем приданое Александры Николаевны!

Папенька не оживился, а вот мне стало интересно, потому что, читая газеты, я уже немного разобралась в составе императорской семьи и знала, что Александра Николаевна — это дочь Николая I, та самая, которая в прошлом году вышла замуж и очень скоро умерла.

— Маменька, а чем занимается Елена Павловна? — спросила я.

— Я слышала от княжны Оболенской, что великая княгиня покровительствует Мариинскому институту после кончины вдовствующей императрицы Марии Феодоровны, — ответила Софья Павловна, — и, кажется, Повивальному институту тоже. Матушка-императрица доверила ей то, что много лет опекала сама.

— Это высокое доверие, — кивнула я, отчаянно пытаясь хоть что-то отыскать в своей памяти про эту даму.

Нет, о благотворительности Марии Феодоровны, супруги Павла I, я наслышана. Ей еще царственная свекровь Екатерина Великая передала бразды правления попечительными учреждениями. Но вот про Елену Павловну ничего не вспомнила.

— Маменька, а нет ли у великой княгини для меня места? Если она ведет столько благотворительных дел, ей ведь нужна помощь в ведении бумаг, например…

Софья Павловна только вздохнула и посмотрела на меня как на неразумное дитя:

— Кристиана, конечно, великая княгиня нуждается в помощи, но поверь, вокруг нее достаточно желающих эту помощь оказать. Близость к императорской семье, связи, деньги — все это можно заслужить рядом с сильными мира сего. Тебя просто не пропустят в этот тесный круг без рекомендаций и поддержки. А этого у нас нет!

Я поникла, но тут в крохотной прихожей звякнул колокольчик, и вскоре няня внесла несколько конвертов.

— Почта, синьора! — сказала она, ставя подносик на стол.

У меня сильнее забилось сердце.

Оно так вздрагивало каждый вторник и четверг — “почтовые дни”, когда к нашему дому приходил почтальон. Но увы, те несколько конвертов из темной бумаги с бледными чернилами и дурными, полуобкрошенными печатями, что матушка успела получить, приходили от дальних родственников. В одном письме пришло заплутавшее поздравление с Рождеством, в другом — просьба одолжить денег, а в третьем — довольно развязное требование пристроить недоросля в Инженерное училище на казенный кошт.

На все матушка ответила с изумительным терпением и тактом. Денег не отправила, про стипендию все объяснила, за поздравления поблагодарила.

А вот теперь пришли письма совсем другого вида.

Красивые белые конверты из дорогой шелковистой бумаги. Некоторые — с гербами. Печати разных цветов с “приличными надписями”. Изысканный почерк и несомненно свежие, яркие чернила — даже глаза радовались!

Маменька не стала спешить — вымыла руки, велела поставить самовар и взялась за чтение.

Я притихла в своем углу за письменным столом — рисовала пасхальные открытки. Дело копеечное, но торговец в лавке на Невском согласился взять несколько штук на продажу. Посмотрим, как пойдет. Еще бы золота сусального немного да закрепителя для краски! Все же акварель и тушь легко испортить, если намочить.

Прочитав первое письмо — самое нарядное, украшенное пятью оттисками розового сургуча и лентой, маменька отложила его в сторону.

— Пустые слова и предложение выдать тебя замуж за лавочника, — поморщилась она.

Я только хмыкнула. Купечество в это время представляло собой особый класс, как и духовенство. Жениться они предпочитали “на своих”, но если и брал какой-нибудь миллионщик сыну жену “из благородных”, то жена должна была быть как минимум княжной или графской дочерью. В крайнем случае — баронессой. А беститульная дворянка, да еще хромая, богачей не интересует.

Следующее письмо маменька читала внимательнее, даже, кажется, перечитывала некоторые куски, но тоже положила на поднос, покачав головой:

— В экономки? В девятнадцать лет? Нет уж, это все равно что сразу в содержанки!

Вот тут я с матушкой была согласна.

Экономка — должность материально ответственная. Устроить юной девице недостачу, а потом склонить ее к чему угодно, угрожая каторгой за воровство и позором, — этим тут некоторые типы промышляют. Особенно любители молоденьких беззащитных девушек.

Даже узнавать не хотелось, кто из старых знакомых предложил такой вариант.

Третье письмо, четвертое, пятое… Я уже перестала ждать чего-то, сидела, выписывала блестящее алое яйцо, пушистого цыпленка, веточку вербы — в общем, то, что примерно рисовали на пасхальных стикерах и открытках в мое время, и вдруг услышала сдавленное:

— Кристя! Воды!

Вскочила, заметалась, забыв про больную ногу, но все же смогла отыскать кувшин и налить Софье Павловне воды. Она жадно выпила и сказала:

— Доченька… Княжна Оболенская… Вернее, княгиня Толстая Марья Юрьевна, она просит тебя приехать, показаться ей… Пишет, что помнит нашу дружбу и готова дать тебе рекомендательное письмо, если ты действительно такая, как я ей написала!

Я невольно сама отхлебнула из стакана. Про Толстых я слышала, и кажется, именно Марья Юрьевна была в роду не последней дамой, так что я задала только один вопрос:

— Когда?