Глава 69

К ужину я вышла спокойная, как снег за окном.

Все дописано, отправлено, платье висит в комнате, будущая свекровь прислала записочку, чтобы я легла спать пораньше, потому что она приедет с утра помогать с одеванием.

Кроме того меня уведомили, что на рассвете меня повезут к ранней обедне, на исповедь и причастие — невеста в одном храме, жених в другом, а венчать уж будут в третьем, чтобы никому не обидно было.

Так что переодеваний мне предстоит два. Поездки две, и нервов на это все ровно в два раза больше. Я только вздохнула, заказала кипяток и заварила очередной литр успокоительного чаю. Все невесты потянулись к моему заварочнику с чашками.

Спала я на удивление хорошо. То ли чаек помог, то ли ворон, сидящий на ветке под окном, то ли сам Неклюдов, нагло заявившийся в мой сон.

Да-да! Явились Варфоломей Семенович в том самом потрепанном юнкерском мундире и повели меня на знакомую лужайку гулять. Стоило же нам подойти ближе, как травы раздвинулись, цветы полевые полегли, выпуская каменные пластины древнего капища.

Я шла по ним, чувствуя, как подгибаются ноги, и только рука в руке мужчины, идущего рядом, не давала мне развернуться и бежать в ужасе.

Мы поднялись на самый верх. Туда, где пластина изгибалась наплывом породы и выглядела как неровная каменная чаша.

В этой самой чаше лежали сухие ветки, какие-то травы, семена…

— Семь видов дерева, семь трав, семь злаков, — сказал Неклюдов, и голос его немного отдавал эхом, — чистый огонь… — уголек он вынул из горшочка, стоявшего под чашей. — И семь капель крови… Смотри, Кристиана!

Когда кровь брызнула на разгоревшийся костерок, я зажмурилась — страшно, когда кто-то рядом ранит себя специально, но тут же услышала отдаленное пение и открыла глаза.

Неклюдов показывал мне свою жизнь.

От крестильной купели до записки, переданной вороном. Детский плач и детский смех, обиды, ссоры, радость, когда впервые забрался на самую высокую сосну рядом с поместьем и увидел мир с высоты… Разговоры с отцом, подзатыльник от “дядьки”, бабулина наука — как выбирать коня, как смотреть линии судьбы на ладонях, как танцевать с бубном у костра… Матушкины истории про зимние вьюжные ночи в чаще леса, про тонкую и долгую льняную нить, про зверей, которые становились людьми, и про людей, что уходили в лес, меняя обличье…

Я смотрела, как мелькают дни, часы, яркие события. Захлебнулась болью, наблюдая за осадой крепости, а потом неудержимо покраснела, когда поняла, что Варфоломей Семенович не просто так наблюдал за мной во время рисования — ему очень понравились мои руки, а еще то, как от движений натягивалась тонкая ткань платья на груди…

Огонь догорел, и Неклюдов повернулся ко мне:

— Я показал тебе себя, Кристиана, здесь и сейчас, чтобы погасить твои страхи. Покажешь ли ты мне себя?

На миг я испугалась — но потом сообразила, что мне даже полезно будет увидеть жизнь Кристианы. Запомню подробности, попроще будет общаться с теми, кто пожелает вдруг напомнить взлетевшей “птичке” родственные связи или старые долги.

В общем, я кивнула, Варфоломей жестом вызвал порыв ветра, который вымел из чаши пепел, насыпал все заново и протянул мне очень острый короткий кинжал. Я поморщилась, но палец уколола и семь капель крови на разгорающиеся уголья капнула. Потом вернула клинок мужчине и уставилась в огонь, ожидая купели, колыбели и с чего там началась социальная жизнь Кристианы Морли?

К моему величайшему удивлению, увидела я совсем не храм и не резную прелесть, которую матушка старательно прятала в кухне на полатях, но отдавать никому не собиралась.

Я увидела знакомую всем поколениям детей, рожденных в СССР, деревянную кроватку с круглыми палочками обрешетки, кружевной край конверта и… родителей, которые умильно заглядывали мне в лицо. Папа с бачками и смешными усами-щетками, мама с “химией” на голове и выщипанными в ниточку бровями, знакомый ковер на стене — а, это уже дом бабушки, ее скрипучий диван и занавески с птицами на всех дверных проемах… Танец снежинок, неудобная серебристая корона, пышные банты в первом классе!

“Какие же мужчины… бесчувственные!” — вдруг подумала я, разглядывая синяк под глазом, полученный в третьем классе — в лицо прилетел снежок с ледышкой внутри. Как, ну скажите мне, как Варфоломей мог смотреть свою жизнь от первого молочного пузыря до сегодняшнего дня и не плакать?

Платье на выпускной, рассвет, мокрые ботинки с лопнувшей подошвой в институте… Первый поцелуй с тем нахалом из троллейбуса и…

Голова кружилась от воспоминаний, но момент с чашкой кофе я не пропустила — увидела, как маленькая дрянь, оглянувшись и усмехнувшись, плеснула в чашку сироп из большой бутыли с дозатором… Жаль, я так и не увидела, что с этой девчонкой сейчас — над головой взметнулись копыта, затылок заныл от удара о мостовую, а через миг заныла и нога, фантомной болью напоминая о травме.

Потом плачущие родители Кристианы, доктор, потолок, пачки писем на подносе и… улыбка Елены Павловны на лестнице.

Я сообразила, что “запись” показывает не все подряд, а какие-то поворотные точки, что-то важное для дальнейшей жизни.

Приезд в Михайловский дворец, знакомство с соседками, переезд в Павловск…

Когда огонь догорел, я устало потерла гудящую голову, понимая, что вот сейчас мне торжественно объявят, что в жены я не гожусь, и вообще — “на костер ведьму”. Впрочем, бабуля Неклюдова, кажется, ведьма и есть, а матушка как минимум знахарка — очень уж качественные травы она прислала. Не просто сушеные, а ферментированные до состояния чайного листа.

— Душа из другого мира, — спокойно сказал Неклюдов, — вот почему меня сразу потянуло к вам… Кристиана.

— В том мире меня звали Христиной, — сказала я, уловив его заминку. — Можете звать Кристианой, это одно и то же имя.

— Спасибо за дозволение, Кристиана, — Варфоломей Семенович не отказал себе в удовольствии еще раз произнести мое имя. — Теперь я понимаю ваши опасения и некоторую… нездешность… Примите мои уверения в том, что между нами ничего не меняется. Я по-прежнему считаю, что мне повезло встретить родственную душу, и завтра я с гордостью поведу вас к алтарю… если вы сами не передумаете!

Я подняла на него глаза и поняла, что этот мужчина действительно думает, что между нами ничего не поменялось:

— Варфоломей Семенович, простите, но я в сомнениях. Прежде вы не знали, что я душа из другого мира, захватившая это тело. Что там, в другом мире, я была старше вашей матушки? Что, если когда-нибудь в пылу ссоры вы припомните мне это?

Неклюдов посмотрел на меня, а я, сама не понимая отчего, вела себя именно как девица девятнадцати лет — заламывала руки, сглатывала слезы и, кажется, готова была бежать отсюда неведомо куда. Только как убежишь из сна?

— Кристиана, — Неклюдов схватил меня за руку, прижал к своей щеке и посмотрел долгим взглядом.

Почему-то после этого я сумела взять себя в руки, успокоиться и перестала метаться как неупокоенный дух по узкой площадке рядом с чашей.

— Все это, — жестом Варфоломей вымел пепел, — пустое. Это прошлое. Оно есть, оно сформировало нас, как скульптор формирует кусок глины, но дальше мы живем сами. Я выбираю вас, вернее, жизнь рядом с вами, Кристиана. Понимаю, что сейчас вы растеряны, вам надо успокоиться и подумать… Жду вас у алтаря!

Я попыталась хоть что-то объяснить, ответить, дать понять, что вскрытие моих тайн сделало нашу совместную жизнь невозможной, но…

Тут этот коварный тип снова взмахнул руками и шепнул:

— Спите, Кристиана, вам нужно хорошенько отдохнуть! — и для меня словно бы выключили свет.