Глава 70

Разбудил меня на рассвете стук в дверь.

Няня вскочила со своего сундука и шустро бросилась открывать. Я зажмурилась и спряталась под одеяло — выбираться в стылый утренний холод не хотелось. Однако я внимательно прислушивалась к тому, что происходит у двери, поэтому уловила непонятную паузу и все же выглянула в щелочку.

Няня с некоторой растерянностью держала в руках корзинку с цветами! Увидев, что я не сплю, она сказала:

— Вот, чика, под дверью оставили, не знаю кто!

Я вскочила и выхватила корзинку из рук моей верной помощницы:

— Няня, осторожно, это ядовитый цветок! Белый олеандр…

— Так я похожие в гостиной видела! — перепугалась она.

— Цветет он красиво, пахнет нежно, его часто ставят в комнатах, где нет детей или животных, — успокоила я ее, — но его сок смертельно ядовит. Помой руки, вдруг примяла листок!

Старушка ринулась к рукомойнику, а я поставила корзинку на стол и уставилась на нее, как на ядовитую змею. В прошлый раз были желтые пионы — редкость в это время необычайная. На этот раз ядовитый цветок, белый и хрупкий, как невеста… Намек? Требование оставить Неклюдова в покое? Да после того, что он узнал обо мне этой ночью…

Ох, у меня подкосились ноги, как только вернулись воспоминания о странном волшебном сне. Я успела сесть на кровать, но продолжала рассматривать корзинку. Плетеная и с виду простая, но очень тонкой работы, как и предыдущая. Летом в деревне я невольно научилась в этом разбираться — прутья очищенные, ровные, окрашенные ореховым или дубовым отваром. Плетено не просто так, а с затеей — обратный ход, косички, какие-то перекруты, корзинка выглядит не просто емкостью для переноски, а нарядной упаковкой.

Я взяла со стола карандаш и аккуратно раздвинула хрупкие веточки — нет ли записки?

Внутри обнаружился парчовый мешочек. Я вытянула его за петельку-завязку, разложила на столе, разглядывая, как ядовитую змею. Снова отравленные конфеты? В прошлый раз я по задумке неведомого дарителя должна была опьянеть и вылететь из конкурса за неприличное поведение. Что он приготовил для меня на этот раз?

Я потянула завязки карандашом и, когда горловина мешочка раскрылась, вытряхнула на стол… брошку!

Драгоценные аметисты чистой воды, собранные в изящный цветок, сверкали рядом с оливково-зеленой веткой на искусно изогнутом золотом черенке. Цветок и ветку обвивала узкая золотая лента, усаженная некрупными бриллиантами.

Да-да, бриллиантами! Пока я рассматривала эту невероятную красоту, тучи разошлись, выпустив несколько ярких солнечных лучей, и один из них скользнул в мою комнату, подсветил восковые белые цветы, пробежал по украшению на столе и выбил из прозрачных камушков радужные искры.

Гиацинт и олива — наверняка имеют значение! Оливковая ветвь и в моем мире символ мира, а гиацинт? Что это — предупреждение? Предостережение? Угроза? И почему в таком драгоценном обрамлении?

Я заметалась по комнате, сжимая виски — напряжение грядущего дня навалилось во всей полноте. Что это значит? Почему? Зачем?

Я, наверное, довела бы себя дурными мыслями до истерики, но на мое счастье в дверь снова постучали. Няня отправилась открывать и ахнула, мелко закрестилась слева направо, поминая Деву Марию и всех святых.

На пороге стояла матушка! Как? Почему? Откуда?

Не помня себя я бросилась к ней в объятия, прижалась к дорожному платью и разрыдалась — бурно, громко и некрасиво, как дитя. Маменька обняла меня в ответ и тоже заплакала. Некоторое время мы дружно рыдали, потом няня пробилась к нам, утирая морщинистые щеки, и подала чай — тот самый, успокоительный.

Мы чинно сели за столик, и тут матушка разглядела и корзинку, и роскошную брошь:

— Свадебный подарок, Кристя?

— Не знаю, матушка, — призналась я и как-то незаметно выложила ей всю историю с цветами, конфетами и вот теперь с брошью.

— Желтые пионы… Знаешь, детка, нас в свое время строго учили языку цветов. Нельзя было добавить в букет ни одной травинки, не имеющей смысла. Так вот, пионы в различных сочетаниях имеют несколько значений. Розовый пион — застенчивость, вишневый — пожелание процветания, а желтый из-за его редкости означал “пожелание процветания” или “ищу примирения”.

— Процветание? Примирение? Как с этим сочетаются отравленные конфеты?

— А ты уверена, что конфеты положил тот, кто отправлял букет? — прищурилась матушка.

Я ощутила себя глупенькой девочкой. Букет лежал у моей двери — так что добавить в него мог кто угодно и что угодно. Да и внимание Урусовой ко мне после получения букета…

— Потом, я уверена, что кроме пионов в букете было что-то еще, — продолжила рассудительно говорить матушка, греясь чаем.

— Да, какие-то веточки, зелень и мелкие белые цветочки.

— Другие цветы могут усиливать значение основных или менять его, — покачала головой Софья Павловна. — Кристя, я же тебя учила!

— Матушка, простите, я многое забыла… Вот олеандр помню, что он ядовит… А что означает?

— Предостережение, а с белыми розами и фиалками, что прячутся тут, с другой стороны, можно трактовать как “я искренне за тебя переживаю, ситуация тревожная”.

Я вздохнула и подвинула карандашом брошку:

— А эти цветы?

— Гиацинт и оливковая ветвь? — матушка задумалась. — Олива всегда означала мир или стремление к примирению, а вот гиацинт… Это просьба о прощении.

Я поперхнулась чаем.

— То есть некто, желающий мне прежде процветания или примирения, вдруг посылает мне предупреждение и просит прощения? Ничего не понимаю!

Маменька вздохнула и снова посмотрела на меня как на малышку:

— Первый букет, скорее всего, следует рассматривать как чье-то пожелание не выделяться. Пионы в прямом значении, да еще в обрамлении воздушной зелени, говорят о скромности. Думаю, конфеты и записку добавил кто-то другой. Спроси жениха, может быть, он хотел тебе подарить свой букет и написал записку, а потом ее потерял…

Я поморщилась — очень уж нарочитым все это выглядело. Впрочем, в Павловском дворце царила такая атмосфера, что я уже ничему не удивлюсь!

— А этот букет сразу предостережение и извинение… Думаю, тот, кто прислал тебе первые цветы, узнал, что кто-то вмешался в его намек, и теперь извиняется!

— Матушка, но кто? И для чего?

— Кристя, Кристя, какое ты еще все-таки дитя! Подумай сама, кто может прислать осенью цветущий олеандр, да еще вместе с брошью стоимостью полторы тысячи рублей?

Я сглотнула:

— Ма-а-а-атушка!

— В общем, принимай подарок, прячь в шкатулку, и давай-ка собираться! Я не для того две недели тряслась в дороге, чтобы пропустить свадьбу собственной дочери!

— Матушка! — только теперь до меня дошло, что письмо, отправленное мною, скорее всего, еще в пути. — Как же вы узнали?

— Господин Неклюдов был так любезен, что просил у нас с батюшкой твоей руки еще в июле, обещая устроить свадьбу на Покров, — безмятежно ответила матушка.

Я стиснула губы — выходит, Варфоломей Семенович все решил уже тогда? Впрочем, что греха таить, я и сама к нему неравнодушна, и каждый его новый поступок убеждает меня в том, что лучшей партии в этом мире мне не найти, да и искать не надо. Не каждый вельможа примет жену-иномирянку, имеющую свои странности.

Да и я не с каждым мужчиной сумею быть просто женой…

— В Бадене твоему папеньке стало лучше, — продолжала матушка, деловито собирая чайные чашки на поднос, — он загружен работой и получает хорошее жалованье, терять такое место не стоит, так что мы решили, что к тебе приеду я. Погощу недельку, провожу тебя в замужнюю жизнь и вернусь в Баден. Русская миссия планирует задержаться в германских княжествах на несколько лет…

— Маменька, но вы же мне писали! — я невольно покосилась на шкатулку с письмами.

— Конечно, писала! — Софья Павловна тепло улыбнулась. — Оставила папеньке твоему пару писем, попросила отправлять раз в неделю и поехала. Сейчас, знаешь ли, проложили железную дорогу из Баден-Бадена до Рейна, очень удобно добираться и быстро! Рельсам дорожная грязь не помеха!