Глава 71

На этом разговоры мы закончили — настало время собираться в церковь.

Няня уже отправила посыльного на кухню, мне принесли горячую воду для умывания и милый подарок от великой княгини — маленький букетик флердоранжа.

Цветы апельсина вошли в моду после бракосочетания королевы Виктории и пока еще служили отличительным признаком дорогой аристократической свадьбы.

Я поставила букетик в воду, прошла за ширму, чтобы смыть все откровения этой ночи и непростое утро. Горячая вода помогла — разогнала кровь, разрумянила щеки. Я безжалостно терла тело горячим суровым полотенцем и чувствовала, как просыпается во мне желание жить.

Когда я в одной сорочке вышла из-за ширмы, чтобы одеться, няня подала заранее выбранное скромное серое шерстяное платье с узкой полоской серебряного кружева у горла и на манжетах..

Я в качестве ткани никогда не разбиралась, но вспомнила, как мне приглянулась эта ткань стального цвета с легким матовым блеском на плотной шелковистой шерсти, и как Неклюдовы переглянулись с портнихой и одобрили.

Матушка вообще свечой застыла, когда увидела это платье. Подошла, легонько коснулась рукава, уточнила:

— Неклюдов сам оплатил твое приданое?

— Да, матушка, — сказала я, поднимая руки, чтобы няня специальной палкой подала мне верхнюю юбку.

— А его родные? Как отнеслись?

— Маменька и бабушка ездили со мной по магазинам. Варфоломей Семенович выделил мне некоторую сумму на покупки, чтобы я не испытывала неловкости и покупала, что захочу.

— Это платье ты сама выбирала? — уточнила матушка, поправляя мягкие складки.

— Да, очень ткань понравилась, мягкая, теплая, и цвет приятный… В храме сейчас холодно… Шаль возьму, что мне Варфоломей Семенович подарил, ботинки надену с мехом, чтобы ноги не мерзли.

— Кашемир с шелком… В храм… Даже княгиня Оболенская носит креп или саржу!

Я сделала вид, что не слышу, но мысленно порадовалась тому, что Неклюдов позаботился о теплой одежде, обуви и вообще обо всем, что касалось моего здоровья и благополучия.

Трость я, правда, все еще носила — из соображений безопасности и, как ни странно, элегантности. Скользкие мраморные лестницы, скользкая брусчатка, сырая грязь под ногами — с опорой мне было легче — или казалось, что легче. А Неклюдов не возражал.

В общем, через полчаса мы спустились вниз, сели в экипаж и покатили на Фонтанку, к нашему семейному храму.

Покров — большой праздник.

Завершены сельскохозяйственные работы, усталая земля “покрывается” первым снегом, и люди вздыхают с облегчением — закрома полны, можно укутаться в теплую зимнюю шаль, сесть у огня с пирогом или теплым хлебом и радоваться тому, что пережил страду и щедрое трудовое лето.

В Сампсониевском храме уже горело несколько свечей, голубыми “Богородичными” огоньками сияли лампадки, и старенький батюшка в голубой епитрахили ждал у креста тех, кто решил исповедаться за ранней обедней.

С трепетом в сердце я подошла к нему, и как-то сами собой полились мои страхи — про букет, про будущий брак, про то, что я чувствую себя одинокой, ведь родители мои далеко, в общем, в голове отчего-то художественно перемешались опасения юной барышни Кристианы Морли и взрослые страхи Христины Валерьевны, и все это я вывалила на священника, как комковатую кашу.

— Христос был одинок среди людей, — сказал мне пастырь, — даже ближайшие ученики его предали. Зато он всегда мог положиться на Бога.

После этого он накрыл мою голову голубой епитрахилью, покрытой восковыми каплями, прочел разрешительную молитву, подождал, пока я поцелую крест, Евангелие, склонюсь над его рукой, и напутствовал:

— Иди с миром, дитя, и полагайся на Бога во всем!

Отошла я успокоенная, словно и вправду переложила свои печали на кого-то более могущественного и сильного.

Причастия мы дождались быстро — в праздник рано утром в храм приходили немногие.

Уже отойдя от чаши, я заметила, что возле того места, где меня в прошлый раз накрыло видение, снова клубится сизый дым. Я осторожно подошла, остановилась у иконы и на миг провалилась в знакомую питерскую сырость, пахнущую бензином, кофе и духами. Подняла голову и застыла — дверь офиса, того самого, престижнейшего офиса на канале Грибоедова! Сердце кольнуло тоской. Сколько раз я поднималась по этим истертым ступеням, сколько раз тянула на себя тяжелую дверь с мутным рифленым стеклом? Окуналась в запахи бумаги, тонера, нагретого пластика, кофе и освежителя воздуха…

“Сдается” — криво висящий лист бился на ветру. Рядом остановились две элегантные питерские дамы — возраст чуть за семьдесят, осанка, приталенные пальто, перчатки, сумочки, тот неповторимый флер интеллигентности и элегантности, который невозможно подделать.

— Как жаль, что фирма закрылась, — сказала одна, с печалью взглянув на нашу дверь, — внук тут работал, ему все нравилось… А теперь пришлось уехать в Москву, мальчик так огрубел…

— Отчего же закрылись? — вторая дама смотрела на дверь равнодушно.

— Говорят, новенькая девочка, из тех, что носят кофе и сверкают вырезом, отравила соперницу… Внук сказал, ее поймали почти случайно, кто-то сравнил время смерти со временем вызова “скорой”, кто-то вспомнил, что эта дама никогда не пила кофе с сиропом… В общем, преступница призналась, напирала на то, что приревновала главу отдела к своему любовнику — директору. Жена директора узнала и подала на развод с разделом имущества… После этого случился инфаркт у директора, а пока он восстанавливался, его супруга обнулила счета. “Пропал Калабуховский дом”!

Вторая дама кивнула, и разговор перешел на творчество Булгакова. Сизая дымка медленно растаяла, я вздохнула, и тут матушка взяла меня за руку:

— Идем, Кристя, отпуст уж прочитали…

Мы вышли в серое питерское утро, пахнущее воском, навозом, водой из Фонтанки и теплым хлебом, сели в экипаж и покатили к Михайловскому дворцу — одеваться.