Глава 8

Искали долго. Благо Лукерья точно знала, что нужно и сколько. На рынке в Большом Гостином Дворе ничего необходимого нам не нашлось. Пришлось опустить на лица вуали и поехать на Сенной рынок — место шумное, грязное, неприличное, но именно там у деревенских торговцев все необходимое и нашлось.

Я только успевала головой крутить, разглядывая возы сена, загородки с лошадьми, бродящих в толпе лотошников, цыган и мелких жуликов. А уж пахла вся эта довольно просторная площадь… специфически. Туалетов тут не было, самые брезгливые заходили в загоны к лошадям, а прочие умудрялись справлять нужду у любого столба — хоть у коновязи, хоть у чужих ворот.

Софья Павловна предпочла не выходить из коляски и, дожидаясь Лукерью, прижимала к лицу надушенный платочек.

“Девка” нырнула в ряды, как рыба в воду. Ее темно-коричневый платок потерялся в толпе, но через полчаса она вынырнула с добычей — притащила три здоровенных мешка вайды красильной или “синюхи”. Потом квасцы для протравливания ткани, раствор железа в здоровенном “штофе” и что-то еще непонятное в мешке. После чего мы поспешили от Сенного рынка убраться.

Дома кухарке было велено насеять золы и сварить щелок — все для той же окраски.

Пока варился щелок, а трава замачивалась в самой большой кадке, настало время подготовить саму ткань. Всю ее тщательно выбили прутом во дворе. Потом бархат посыпали тальком и снова выбили. Лен и ленты замочили в щелоке, а шелковые цветы, атлас и “дымку” — в мыльном растворе. Потом все это простирали-прополоскали, для чего Лукерья и няня спускались к Фонтанке, а после, еще раз выполоскав уже горячей водой, ткань развесили у печей на кухне и в спальных.

Кристиан Морли был слегка шокирован столь масштабной подготовкой, но в “женские дела” не лез, спросил чаю и сел в углу разбирать контрольные задания будущих офицеров.

Сохло все это долго. Целых два дня!

Потом ткани протравили квасцами и благоговейно опустили в кадку в порядке “исправления цвета”. Сперва бархат, потом атлас и шелк, затем дымку, креп и в последнюю очередь — лен.

Отмытые шелковые цветочки я раскрасила акварелью, но сначала окунула их в щелок в надежде, что краска будет держаться нужное мне время.

Между тем Лукерья не сводила с кадки глаз — мешала ткань палкой, заглядывала, что-то подсыпала, прикидывала и наконец заявила:

— Все, теперь пусть лежит, пропитывается, завтра развешивать будем!

К этому моменту запах на кухне стоял такой, что я поняла, почему раньше москательные лавки выносили на окраины. Впрочем, менять что-то было уже поздно, так что, выпив чаю с баранками, все члены семьи Морли легли спать.

Неделю Лукерья и няня ходили с синим руками, да и кухарке тоже досталось, зато за пять дней до визита на стол перед маменькой легли ровно окрашенные ткани и ленты. Она вздохнула и полезла за величайшей ценностью сезона — журналом с модными выкройками. Благо бумаги в доме хватало, и на оборотах старых ученических чертежей выкройки можно было чертить сколько угодно.

Платье требовалось визитное, но с хитринкой — чтобы потом его можно было носить на службу. Поэтому модель выбрали простую, но с дополнительными “штучками”.

Пока я переносила выкройку из журнала на бумагу, Софья Павловна сидела над тканями, прикладывая их то так, то этак. Наконец она усадила нянюшку и Лукерью шить сорочку и нижние юбки — из батиста и льна. Там накосячить было трудно, так что две помощницы справились быстро.

А потом маменька, помолясь, взялась за ножницы и принялась кроить бархат, атлас и креп, накалывая булавками куски ватмана, которые я старательно вырезала огромными, почти “овечьими” ножницами.

Вот тут сшивать нужно было тщательнейшим образом — обметывая каждый кусок ткани, избегая “осыпания” и искажения контуров. Вот когда я поняла, какую революцию в шитье устроил оверлок! Увы, мне, как самой молодой, ловкой и незанятой, это самое обметывание и досталось.

Потом меня поставили как манекен в тех самых нижних юбках и принялись накалывать крой прямо на мне вместо манекена. Я попискивала от уколов булавками, уставала стоять на больной ноге, дергалась, когда маменька пыталась плотнее подогнать воротничок или посадку по талии, но терпела все, понимая, что это платье должно открыть мне путь если не к свободе, то хотя бы к финансовой независимости.

За всеми хлопотами мы едва не пропустили Пасху!

Хорошо хоть кухарка не запамятовала, закупила и приготовила все, что было нужно, а папенька, слегка посмеиваясь над нашей забывчивостью, отвез нас в воскресенье на торжественную службу, а потом и на гуляние. Правда, большого удовольствия от прогулки мы не получили — обе торопились вернуться домой, ведь к четвергу нужно было закончить платье, а у нас еще столько работы оставалось!

В итоге у маменьки получилось очень интересное платье. Лиф и рукава из шелкового крепа, с отделкой из бархата. Верхняя юбка из крепа и бархата тоже была отделана атласными оборками. Неуместный блеск атласа прикрыли дымкой, и в целом платье смотрелось дорого и строго.

Шляпку из тонкого фетра почистили, покрасили и прикрыли ее не слишком модный фасон лентами и букетиком шелковых цветов.

Во время последней примерки я откровенно собой любовалась — что ни говори, а юным девушкам идут красивые платья! И только отойдя от зеркала, я вдруг ахнула:

— Маменька! А как же вы? Что вы наденете на встречу с вашей подругой?

— Думаю, княжна Оболенская примет меня в любом платье, — отмахнулась Софья Павловна, но я расстроилась. Понимала же, что все равно встречать нас будут по одежке.

— Ну, если ты так настаиваешь… Надену свой серый бархат! — сказала наконец госпожа Морли, заметив огорчение дочери.

В памяти Кристианы всплыло довольно строгое платье стального цвета с розовой отделкой. Вполне приятное и, кажется, лучшее, что было в гардеробе бывшей “смолянки”. Чтобы поддержать матушку, я бросилась к ней и обняла, забыв про больную ногу. Чуть не упала, стукнулась о ножку стула до искр из глаз, но мой восторг Софью Павловну, кажется, повеселил и убедил, что ее дочь все еще ее дочь.

— Какое ж ты еще дитя, — с легкой улыбкой сказала она. — Все, давай-ка спать, завтра придется пораньше встать, прически сделать, извозчика найти… Спать!

Я с легким сердцем ушла в спальню. Завтра что-то должно измениться!