Глава 12. Вопросы без ответов

Весь оставшийся путь они больше не разговаривали. На причале Жильо подал ей руку и помог выбраться. Миа даже растерялась: что ей делать дальше? Мрачный маэстро первым ступил на набережную и направился во внутренний двор палаццо, и ей ничего не оставалось, как последовать за ним. После того, что произошло, ей захотелось как можно скорее вернуться к себе в лавку. Но ночь уже сгустилась, и вряд ли ей дадут лодку, чтобы попасть домой. Ну ничего, она и пешком дойдёт.

Маэстро отдал палку своим сикарио и, прихрамывая, пересёк внутренний двор, направляясь к лестнице. Его куртка осталась в лодке, но даже в простой серой рубахе и потёртых штанах он всё равно выглядел как патриций: осанка, уверенность, повелительные жесты…

Миа следовала за ним, не зная, как попрощаться. Судя по мрачной хромоте маэстро, лучше всего для неё будет убраться домой как можно скорее и как можно незаметнее. То, что от неё требуется, она выполнила, ей лишь нужно захватить свою сумку с шаром и картами.

— Монна Джованна покажет вашу комнату. Ужин в восемь, — бросил маэстро, не оборачиваясь, и с усилием взялся за перила — было видно, прогулка без трости далась ему с трудом, несмотря на то, что он и старался идти непринуждённо.

Ужин из двенадцати блюд и по слуге на каждую тарелку? Ну уж нет! Второй раз она не потерпит этой публичной порки!

— Я не голодна, — твёрдо ответила Миа, и едва не налетела на маэстро, внезапно остановившегося на нижней ступеньке.

Он обернулся и посмотрел на неё сверху вниз так… как он обычно смотрел, если ответ его не устраивал.

— Вы на меня обиделись? — он прислонился плечом к стене, перегораживая лестницу, и скрестил руки на груди.

Вверху, на галерее, статуей порицания застыла монна Джованна, а позади Дамианы из ниоткуда появился мессер Оттавио. Они явно слушали их разговор, но маэстро, видимо, не считал слуг за людей, а может быть ему было безразлично, что именно они услышат.

— Я не голодна, говорю же, — ответила Миа, вздёрнув подбородок.

— Ну, хорошо. Пожалуй, я был немного резок. Но вы виноваты сами: утром я вас просил не лезть в мою жизнь, но вы не послушались, — ответил маэстро назидательно.

— Вы тоже обещали мне не смотреть на меня вот так! — парировала Миа.

— Как это «вот так»?

— Как будто собираетесь наколоть меня на булавку и засунуть в банку, как тех лягушек в вашем кабинете! — выпалила Миа.

— Вам не нравится мой исследовательский взгляд? — спросил маэстро с усмешкой и его лицо немного смягчилось.

— Мне не нравится само слово «исследовательский». Я не хочу, чтобы меня исследовали! И вообще, я же сказала, что не голодна!

— Ещё как голодны, судя по тому, как вы злитесь, — голос маэстро внезапно стал мягким.

— Я не злюсь. Если позволите, я бы просто хотела попасть домой. Я возьму сумку и уйду.

— Вы хотите уйти? — спросил маэстро таким тоном, будто она попросила сбросить её с крыши. — В вашу разграбленную лавку?

— Ну да.

— Если я правильно понял, вы собрались идти ночью… одна, по этой темноте… по улицам, по которым разгуливает сумасшедший доктор с хирургическим ножом… тот самый, который убивает одиноких девушек… с вашим цветом волос? — он говорил негромко, делая многозначительные паузы во фразах. — Потом он выпускает им кровь… раздевает… раскладывает на площадях… Кажется, зря я похвалил вашу везучесть. Или вы хотите проверить вашу поговорку про дураков и удачу на себе? Мне бы не хотелось рассматривать ещё ваш труп, лежащий в лепестках на одной из кампо.

Он смотрел на нее, не мигая, и его синие глаза сейчас стали совсем тёмными. У них вообще было какое-то удивительное свойство пригвождать человека к земле, будто гипнотизируя его. Когда маэстро смотрел вот так, не мигая, его лицо оставалось неподвижным и бесстрастным, даже когда он говорил такие ужасные вещи. И только по голосу можно было понять, что при этом он над ней насмехается.

И хотя раньше она не боялась ходить ночью одна: в гетто привыкаешь ко всему, и для таких случаев у неё с собой в сумке всегда был кривой цверрский нож, но внезапно поняла, что маэстро прав. Против доктора-убийцы у неё вряд ли получится выстоять даже с ножом. Миа вспомнила тот ужас, что нахлынул на неё в леднике на острове Мурано, удушающую тьму, и от мысли о путешествии пешком на рива дель Карбон, у неё даже мороз пошёл по коже.

— Ну… я подумала… может быть, вы дадите мне лодку? И… Или Пабло меня отвезёт? — она произнесла это как-то неуверенно, понимая, что с одной стороны это довольно нагло, но с другой — не сама же она сюда пришла!

— Не дам, — коротко ответил маэстро, и Миа снова заметила на его лице эту странную улыбку, когда понять, что человек улыбается, можно только по глазам. — А то вы ещё снова сбежите к своим сородичам в дебри Марджалетты, а мне потом вас искать. Вы ещё не отработали шестьсот дукатов, монна Росси. Зато я уже потратил три дня на то, чтобы обыскать все злачные места в поисках вас.

Он искал её три дня?!

— Прошу вас, монна Росси, — он отступил к стене и указал рукой наверх: — Монна Джованна, отведите нашу гостью в приготовленную комнату, ей нужно смыть угольную пыль и привести себя в порядок.

Миа посмотрела сначала на него, не зная, что и сказать, а затем на свои грязные ладони, оглянулась, и, видя, что у входных дверей, словно псы в ожидании команды, застыли Вито и Маттео, молча направилась вверх по лестнице. Кажется, спорить тут вообще бессмысленно.

— Ужин в восемь, Дамиана. Не опаздывайте, — произнёс маэстро, когда она проходила мимо него.

Дамиана?! Он назвал её по имени? Что за небывалые дела!

И уже поднявшись на галерею, она услышала, как он отдал распоряжение экономке:

— Накройте стол на террасе. И пришлите только Луку.

— Да, синьор, — монна Джованна коротко присела и, окатив Дамиану холодным взглядом, велела следовать за ней.

На этот раз её отвели на третий этаж палаццо, но в другое крыло, и всю дорогу экономка бормотала, что это верх безрассудства — селить какую-то цверру на этаже синьоров. И по её недовольству Миа поняла, что её пустили в святая святых — на третьем этаже находились покои хозяев. Она шла по галерее, разглядывая мраморные колонны и фрески на стенах, расписные потолки и витражи, и думала о том, за что ей оказана такая честь?

Монна Джованна отперла резные голубые двери, Миа шагнула вслед за ней в большую комнату и застыла на пороге в изумлении.

Два окна от пола до потолка и между ними огромная кровать, а напротив большой камин, с двух сторон охраняемый мраморными львами. На стене, в изголовье кровати, парят рисованные пухлые ангелочки среди белоснежных облаков. И с огромной картины в простенке на них грустно взирает мадонна с младенцем. Над кроватью висит балдахин из голубого шёлка, обшитый по краю серебристой бахромой, и гора подушек, украшенных вышивкой, возвышается на покрывале, как трон.

Изящная резная мебель, позолота, глубокие кресла, обитые светлым бархатом, гардеробный шкаф и вовсе настоящее произведение искусства. И рядом с ним, на тяжёлой деревянной раме большое зеркало в полный рост. Зеркало, которое стоит целое состояние!

Миа даже дар речи потеряла.

На мозаичном полу лежал синий арцийский ковёр с густым ворсом, на который ей даже страшно было наступить.

И в этой комнате она будет спать?! Неужели у маэстро не нашлось ничего поскромнее для какой-то «шарлатанки-гадалки-цверры»?

— Вот тут, в шкафу, ваша одежда. Здесь ещё простыни, вот туфли, как велел синьор, я всё приготовила.

Монна Джованна прошла по комнате, энергично распахивая дверцы шкафов и ящички столика, подняла крышку сундука-кассапанки и, нервно поправляя складки на балдахине, всем своим видом показывала, как внутренне она протестует против такого странного решения хозяина.

Затем она открыла смежную дверь и, указав рукой, произнесла:

— Здесь… ваша ванная комната.

Миа заглянула туда, и замерла в изумлении. Она-то думала, что в прошлый раз ей предоставили самую роскошную ванную в этом доме! Но это!

Кругом мрамор и позолота, а может, это и вовсе чистое золото. Комната была огромной, с эркером, из которого открывался вид на ночную лагуну. В вазе стояли свежие цветы, и всё благоухало! Да тут в одной этой комнате можно жить вечно!

— С чего такая щедрость? — спросила она дрогнувшим голосом, обернулась и посмотрела монне Джованне прямо в глаза.

Экономка раздражённо провела руками по переднику, будто разглаживая невидимые складки, и не удержавшись в рамках вежливости, ответила:

— Вот уж не знаю с чего! Чем вы таким приворожили хозяина, что он вам отвёл именно эти покои! Как только рука поднялась! Хотя, видимо, так и есть — приворожили. Храни нас святая Лючия! — и она резким жестом осенила себя знамением.

Миа даже подумала, что она плюнет ей под ноги, как делали все торговки на рынке Пескерия. Но видимо, всё же совладав со своим гневом, экономка сложила руки впереди и чуть поклонившись, пробормотала, кивнув на столик:

— Если чего желаете, то вот колокольчик.

— Спасибо. Ничего не нужно, — ответила Миа холодно.

Вот уж странно! Эти слуги, такие же, как и она, для патрициев они никто! Откуда в них столько чванства?

Монна Джованна удалилась, вместо неё явились две служанки и наполнили ванную горячей водой. А Миа прошла вдоль кровати, разглядывая узорный шёлк покрывала.

Да если кто узнает в гетто, что она спала в такой комнате, право слово, её просто утопят в канале… из зависти! И проклянут. На всякий случай.

Миа нежилась в горячей воде, смывая с себя угольную пыль, запахи фабрики и недавний страх. Разглядывала цветочные узоры на нежно-голубой штукатурке потолка и галерею бутылочек с ароматными маслами, и никак не могла отделаться от мысли, что всё это не может быть взаправду. Маэстро что-то от неё нужно. И едва ли всё дело в мёртвых «бабочках»…

Тогда в чём? Есть во всём этом какая-то тайна. И не за этим ли синьор Лоренцо велел ей шпионить за братом? Может, он надеется с помощью её видений выведать что-то про маэстро? А что такого может скрывать маэстро, раз его брату понадобилась гадалка, чтобы выведать эту тайну?

Ей нужно быть осторожней. Но как? Когда не знаешь, чего опасаться…

Она завернулась в пушистое полотенце и ещё побродила по комнате, а затем упала на кровать. Перина оказалась мягкой, как ангельский пух, и пахла приятно — лимонной цедрой и тимьяном. Миа лежала пару минут, раскинув руки, глядя на грустную мадонну и ощущая себя на небесах.

Эта комната стоит столько, что всем жителям рива дель Карбон хватило бы этих денег, чтобы три года быть сытыми!

Она открыла один из шкафов и взяла платье, то самое, которое надевала утром и которое, кажется, не понравилось маэстро. В шкафу висели ещё наряды, но теперь эта щедрость хозяев дома стала её пугать. Эйфория прошла, и каждая деталь, каждая мелочь, словно бусины страха стали нанизываться одна на другую.

Туфли её размера? Да. Платье её размера? Да. Эта комната… Эта ванная… Маэстро сказал, что искал её три дня. Он заплатил за неё ренту. И ей нельзя никуда уходить из палаццо. Столько внимания для «шарлатанки с самого дна Альбиции»?

О, Серениссима! Мама была права. Маэстро наконец-то поверил в её дар и решил его использовать?

Она остановилась перед зеркалом. То ли свет был обманчив, то ли это было одно из тех самых королевских зеркал, покрытых серебром и платиной, но в нём она увидела себя совсем иначе, как будто в золотом ореоле. Зеркало было темнее обычного и делало фигуру смотрящего более выпуклой и яркой, словно притеняя задний фон. И его поверхность казалась настолько прозрачной — протяни руку и провалишься туда, в зазеркалье. Миа вспомнила слова матери о том, что не стоит долго смотреться в зеркало, чтобы не лишиться души, и подумала: в этих словах что-то есть. В этом зеркале всё кажется нереальным, и напоследок окинув взглядом своё отражение, она вышла из комнаты, тихонько притворив за собой дверь.

Галерея утопала в мягком свете фонарей. Слуга только что прошёл с длинной спичкой, зажигая их, и воздухе всё ещё висел сернистый запах дыма. Миа обратила внимание, что и каждый фонарь в этом доме — произведение искусства. Цветные стёкла с узорами превращали свет в настоящее волшебство. Ажурное металлическое кружево окантовки было изготовлено с небывалым изяществом, и даже дуги крепления, похожие на лебединые шеи, явно были созданы руками искусного мастера.

Она шла, разглядывая фонари, и внезапно услышала мужские голоса. Один из них она узнала сразу: он принадлежал синьору Лоренцо делла Скала, а второй ей был не знаком. Голоса доносились из открытой двери по другую сторону от лестницы.

— Ты можешь делать так, как считаешь нужным, Альбериго. Сомневаюсь, что остальные семьи тебя поддержат, — синьор Лоренцо говорил спокойно, но в его словах слышалось плохо скрываемое раздражение.

— Теперь мы сильнее, Лоренцо. И это уже совершенно очевидно. Городу нужен новый дож, и в этот раз вам придётся уступить, — ответил ему другой голос, глубокий и низкий.

Миа прильнула к стене, ощутив, как сильно забилось сердце, и скользнула в полумрак ниши, в которой располагалась статуя какого-то из античных богов. Альбериго — так зовут герцога Ногарола. Того самого, кто хочет лишить её лавки! И может быть, в другой раз она бы и не стала подслушивать разговоры столь могущественных людей, но имя герцога её остановило, заставило замереть, прижавшись ладонями к прохладным стенам, и полностью превратиться в слух.

— И ты уже примерил корону на себя? Не слишком ли ты торопишься, Альбериго? Семья Ногарола трижды проигрывала нам. Трижды! С чего ты решил, что в этот раз будет по-другому?

— Теперь мы предлагаем каждому то, что он хочет услышать: расширить границы города, вышвырнуть отребье из лагуны, убрать цверров за пределы Аква Альбиции, построить мост, в конце концов! А что предлагаете вы? Ты — подеста Альбиции, что ты предлагаешь? — в голосе Ногарола послышалась насмешка. — Оставить всё, как есть?

— Вышвырнуть цверров и отребье предлагают все, и разве я против? Только как ты собрался это сделать? Где взять на это средства? Чем ты думаешь удивить народ? Своими обещаниями?

— Каждый раз в Совете вы отмалчиваетесь по этому поводу, — синьор Ногарола говорил жёстко. — Да и неважно, как именно мы сделаем это потом. Главное — что мы пообещаем это сейчас. А теперь на нашей стороне и маэстро Позитано. Ему нужно расширять границы острова Мурано, ему нужна земля и, на худой конец, подойдёт и Марджалетта. И если ты разумный человек, Лоренцо, тебе стоит к нам присоединиться.

— Вышвырнуть цверров? Да пожалуйста. Расширить границы острова Мурано? Кто же против! Но ты просишь большего, Ногарола! Ты хочешь прибрать к рукам пять каналов, присоединить их к своим владениям, потому что вы тонете. Ради этого ведь все твои новые идеи с расширением города! Всей этой вознёй вокруг Мурано ты хочешь прикрыть свои хищные щупальца. И хочешь, чтобы я на это согласился?!

— Но ведь и вы тоже тонете, Лоренцо. И быстрее нас. До какой отметки в этот раз дойдёт Большая вода? А вы стоите первыми на её пути. Я прошу-то немного: пожертвовать твоей дружбой с семьёй делла Бьянко. Слабый должен умереть, понимаешь? А мы выживем. Если объединимся.

— Твоя ненависть к делла Бьянко стала уже нарицательной.

— Они это заслужили, — глухо ответил Ногарола.

— И однажды твоя ненависть тебя уничтожит, Альбериго.

— Тебе ли говорить о ненависти, Лоренцо?

— Ты хочешь, чтобы я предал друга…

— Это предательство ты компенсируешь неплохой выгодой…

— Делла Бьянко входят в Совет Семи, ты забыл? — спросил Лоренцо, чуть понизив голос.

— Будет Совет Шести, какая разница!

— Иди сюда, Альбериго, посмотри в окно. Альбиция стоит на семи островах, не на шести…

Голоса удалились, и некоторое время слов было не разобрать, но потом голоса вернулись и теперь раздражённым был уже герцог Ногарола.

— Ты же не всерьёз решил мне угрожать, Лоренцо? Подумай ещё, я предлагаю хорошие условия, я даже предлагаю небывалое — объединить нашими дома выгодным браком, но взамен я хочу, чтобы ты уступил в борьбе за место дожа на этот раз. Ты проголосуешь за меня, и тогда мы всё решим.

— Сегодня у нас силы на равных, Альбериго. Не питай иллюзий. Если мы, как волки, разорвём семью делла Бьянко, то мы все вместе пойдём ко дну!

— Ты что, как наши женщины веришь в глупую старую легенду о зеркалах, воде и танцующей богине цверров?! Вода приходит и уходит, она не советуется с богами на этот счёт и ей всё равно, сколько семей будет сидеть в Совете. Но пока ты будешь упираться, город будет тонуть. Подумай ещё раз. Если ты не очнёшься, Лоренцо, род Скалигеров закончится на тебе. Или на твоём брате.

— Теперь ты решил угрожать мне, Альбериго? Ты же не всерьёз думаешь, что видел все мои козыри? — голос Лоренцо стал холодным, как сталь кинжала. — С чего ты вдруг решил, что можешь ставить мне условия? Так что и ты подумай, прежде чем угрожать, на ком ты желаешь закончить свой род — на себе или своей сестре? Передавай мой поклон Беатриче, может, она тебя вразумит!

— Я сделал тебе хорошее предложение. Но это последнее предложение, Лоренцо. Подумай до утра. Если с рассветом я не увижу от тебя известий — я сделаю свой ход. Не провожай.

Миа не успела даже вздохнуть, как по галерее раздались тяжёлые уверенные шаги. Они приближались, и она, как могла, прижалась спиной к стене, укрывшись за мраморной статуей какого-то бога. Герцог прошёл мимо, размахивая рукой и что-то бормоча себе под нос. Он был явно не в духе и торопился, и, слава Светлейшей, он её не заметил! И как только его каблуки застучали по лестнице, Миа выскользнула из ниши, чтобы убраться отсюда поскорее.

Вышвырнуть цверров из гетто! Ну кто бы сомневался! Отобрать рива дель Карбон, потому что их собственный остров тонет?! Вот значит как! Да чтоб вам всем пропасть!

Она, конечно, слышала разговоры на рынке, и знала, откуда ветер дует, но сейчас, когда эти слова раздались прямо из уст источника её несчастий, когда обнажилась ужасная правда, она разозлилась.

Теперь-то понятно, почему герцогу Ногарола понадобилась их улица и её лавка! Сестьера Карриджи — вотчина герцога — медленно уходит под воду. Последние несколько лет Большая вода, которую нагоняет летний ветер из акватории Сан-Себастьян, поднимается всё выше и выше. Говорили, что в прошлом году в палаццо Ногарола она затопила весь внутренний двор. Болтали, что это кара Светлейшей за то, что правящие дома Альбиции нарушили древний договор. Но Миа как-то не прислушивалась к этим речам. В Пескерии любое слово обрастает домыслами, как дно корабля ракушками, и где там правда, а где ложь — поди разбери!

Из разговора светлейших герцогов он не совсем поняла то, что касалось политики, но услышала главное — они оба не против вышвырнуть цверров из Марджалетты.

И, грешным делом, мелькнула мысль, толкнуть с постамента огромную вазу прямо на голову спускающемуся патрицию. Она наклонилась, глядя через балюстраду, но увидела лишь руку герцога в тёмной перчатке, скользящую по перилам.

И тут же видение накатило вспышкой.

Хмурое небо. Идёт дождь. И вода стоит у подножья лестницы в палаццо Скалигеров, а по ней плывут жёлтые лепестки…

И она отчётливо поняла — это видение будущего. Её первое чркое видение будущего, а ведь раньше Светлейшая ей такого не посылала!

— Монна Росси? Добрый вечер, — раздалось сзади тихое приветствие, резко вырвав Дамиану из накатившего видения.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу с синьором Лоренцо делла Скала, так близко, что сердце едва не выскочило из груди от испуга. В отличие от герцога Ногарола, Лоренцо ходил совершенно бесшумно в своих бархатных туфлях.

— Синьор делла Скала? Вечер добрый, — ответила она дрогнувшим голосом и присела в торопливом реверансе.

— Что вы тут делаете? И почему следите за моим гостем? — спросил он, разглядывая Дамиану.

Такое внезапное появление хозяина дома напугало её даже больше, чем маньяк-доктор, разгуливающий по улицам Альбиции. От внимательного взгляда синьора делла Скала не ускользнуло её преображение, и он, указав рукой на платье, добавил с ухмылкой:

— Вижу, вы следуете моим указаниям и поселились здесь. Это похвально. Подойдите сюда, в тень. Не хочу давать слугам пищу для разговоров.

Он сделал шаг в сумрак ниши, прислонился плечом к стене, и Миа послушно последовала за ним.

— Надеюсь, у вас есть, чем поделиться? — спросил синьор Лоренцо. — Ваше пребывание здесь должно быть полезным, вы же помните условия нашего уговора?

Он говорил тихо, хотя и не шёпотом, но с какой-то особой интонацией, позволявшей его голосу сразу же гаснуть за пределами пространства между ними. Миа кивнула и коротко рассказала о том, что произошло сегодня.

— Это хорошо… Хорошо… Доктор, значит? В некотором смысле это всё упрощает, — произнёс задумчиво синьор делла Скала, выслушав историю об острове Мурано.

— Упрощает? — удивилась Миа. — Разве не наоборот? Всё это вообще странно: лепестки, площади и вдруг… доктор! Вы не находите?

— Не берите в голову, монна Росси. Ваша задача не искать ответы, и не анализировать, боже упаси! — он сделал рукой жест, будто отмахивался от назойливой мухи. — Для этого у меня есть брат. От вас требуется только наблюдать, рассказывать мне, что вы видели и слышали, и помалкивать об остальном. Что ещё?

— Но это пока всё.

— А как всё это время вёл себя Райно?

— Как заносчивый зануда и деспот в одном лице! — фыркнула Миа и тут же приложила ладонь к губам. — Э-м-м, простите, синьор. Вырвалось.

Синьор Лоренцо криво усмехнулся, и спросил:

— Вы видели что-то, касающееся него самого?

— Ничего, кроме его сердечных переживаний, — пожала плечами Миа.

Слава Светлейшей, что ей не привиделось каких-то гнусных тайн маэстро! Вряд ли после такого она смогла бы оставаться в этом доме. Она и так-то боится маэстро, а узнай она о нём что-то ужасное, наверное, убежала бы отсюда прямо ночью. Но теперь она подумала, что рассказывать синьору Лоренцо тайны его брата, всё равно что дразнить собаку! А ну как маэстро узнает? Неизвестно, кто из них хуже!

— Что за переживания? — спросил синьор Лоренцо, не сводя с неё внимательного взгляда.

— Ну, о какой-то Веронике, которую он любил, и которая вышла замуж за другого, а потом умерла.

— Вот как? А подробнее?

— Подробнее? Но… что там может быть подробнее? — удивилась Миа, не понимая, что именно ей нужно рассказывать.

— Послушайте, монна Росси, — голос Лоренцо внезапно стал глухим и угрожающим, — если я сказал подробнее, значит, расскажите мне абсолютно всё, что смогли узнать. Я же держу вас здесь не за это хорошенькое личико.

Он внезапно взял её за подбородок и большим пальцем коснулся родинки над губой, чуть нажав, будто проверяя, настоящая она или нет.

Миа вздрогнула и сделала шаг назад, отстранившись.

— Да не дергайтесь вы так. Я же не кожу с вас живьём снимаю, — он усмехнулся. — Так что?

Ей ничего не оставалось, как рассказать то, что она видела. И хотя это было крайне неприятно, но хорошо бы доносы синьору Лоренцо так и ограничились воспоминаниями о сердечных страданиях его брата. Вряд ли это вообще имеет значение. И может быть, она вскоре перестанет быть ему интересна. Да и хоть бы поскорее! Его прикосновение отозвалось неприятным холодком в желудке.

— И что ещё? — спросил Лоренцо, когда она закончила.

— Больше ничего пока. Он сказал, что всё исправит. И он выбросил все её портреты в канал.

— И больше ничего?

— И больше ничего, — она пожала плечами.

Но она соврала. Она утаила все особенно чувственные моменты. Как маэстро держал эту девушку за плечи, страсть в его голосе… всё то, что она смогла ощутить в этих видениях. Она обошлась лишь сухим пересказом фактов.

— Хорошо, продолжайте, монна Росси. Я должен знать всё. Абсолютно всё, что вы сможете увидеть, — добавил он твёрдо. — Важен даже цвет носовых платков — вам понятно?

Она кивнула.

— И никому ни слова о том, что вы рассказываете это мне. Особенно моему брату. И ещё… То, что касается Вероники — не стоит ему знать о том, что вы это видели. Рассказывайте ему только то, что касается расследования. Вам понятно? — Лоренцо чуть наклонился к ней, заставив Дамиану снова отпрянуть.

— Да.

Она и не собиралась рассказывать маэстро о его любовных переживаниях! Она ещё в своём уме!

— Как вам ваша комната? — его голос немного смягчился. — Вам нравится?

— Благодарю, синьор… э-э-э, пожалуй, даже чересчур… Мне подошло бы и что-то поскромнее, — пробормотала Дамиана, не зная, как реагировать на все эти странные знаки внимания.

Синьор Лоренцо внезапно поднял руку и, поймав между пальцами локон из её причёски, спускавшийся на грудь, легонько потянул его на себя и отпустил, заставляя расправиться и затем закрутиться вновь.

— Тут ещё есть над чем поработать. Камень требует хорошего резца… и… искусного мастера, — произнёс он с кривой усмешкой и добавил: — Идите. Райно вас ждёт. Он вечно бесится, если кто-то опаздывает. И избавьтесь от привычки следить за моими гостями.

Синьор Лоренцо заложил руки за спину и удалился прочь, даже не попрощавшись. И едва он скрылся, Миа выдохнула и передёрнула плечами, до того неприятными показались ей эти прикосновения.

Да и вообще, идея шпионить за маэстро для синьора Лоренцо внезапно предстала перед ней совсем в другом свете. Она всерьёз об этом не думала, а ну как маэстро узнает? Если за то, что в прошлый раз она просто сказала о рисунке, он на неё набросился, то что будет, когда он узнает об этом разговоре? О том, что именно она видит о нём? И она не знала, как ей теперь поступить. А в свете услышанного разговора Лоренцо и Ногарола у неё совсем пропало желание помогать Скалигерам в поимке убийцы.

Они все хотят вышвырнуть цверров и занять их землю! Да чтоб вам всем пойти ко дну вместе с вашими домами!

И она выдохнула, успокаивая себя, и подумала, что вот мама Ленара сказала бы другое. Сказала бы, что умная птица умеет клевать из двух рук. И посоветовала бы взять деньги у обоих патрициев и наплевать, что они просят шпионить друг за другом. Хотя это и опасно, маэстро может обидеться на такое. Но, с другой стороны, он ведь знает, что нанимал её синьор Лоренцо, ну так она и не расторгала с ним свою сделку, а значит, ему не на что обижаться! Пусть братья сами разбираются. А она просто будет рассказывать Лоренцо то, что не имеет особого значения. Любовные страдания его брата, которым десять лет в обед, это явно не тот секрет, за который снимают голову!

А деньги, они ведь не лишние. Если она потеряет лавку… Да ещё и цверров выгонят из Марджалетты…

Куда ей деваться?

Миа медленно спустилась вниз, и мессер Оттавио проводил её на террасу.

От ужина она ожидала чего-то такого же помпезного, как церемония смены блюд на прошлом обеде, но терраса оказалась небольшой и вполне уютной, освещённой несколькими фонарями и светом Дворцового канала. И вид отсюда днём, наверное, открывался изумительный, но сейчас было видно лишь тёмную ленту воды, украшенную бисерной цепочкой фонарей.

Слуга с белой салфеткой на рукаве почтительно отодвинул для Дамианы стул. Никакой галереи тарелок, вилок и ножей в этот раз не наблюдалось, никакой армии надменных слуг, маленький стол был накрыт очень скромно. Маэстро заранее спустился к ужину, хотя часы показывали ещё без трёх минут восемь, но как успела заметить Дамиана, пунктуальность едва ли не первой входила список его добродетелей. За столом они оказались друг напротив друга, и это немного смущало.

В прошлый раз за обедом маэстро сидел от неё далеко, и выдерживать его тяжёлый холодный взгляд было гораздо проще, чем сейчас, когда он находился на расстоянии вытянутой руки. И чтобы скрыть неловкость, Миа спросила с усмешкой:

— Неужели никаких двенадцати перемен блюд? А как же маэстро суп и маэстро соус?

— Насколько я помню, в прошлый раз вы не оценили моё щедрое гостеприимство, — ответил маэстро, подхватив её насмешку.

— Насколько я помню, в прошлый раз вы то ли пытались произвести на меня впечатление, то ли макнуть меня носом в лужу, хотя, может, и то, и другое. Так что же теперь, передумали? — спросила она, пряча руки под скатерть.

Они сидели напротив так близко, что теперь, чтобы выглядеть непринуждённо, ей требовались усилия. Теперь-то он заметит, как у неё дрожат руки!

— Ну, попытка оказалась неудачной. То ли вы не впечатлились, то лужа была мелковата, — ответил маэстро и отпил немного вина.

И Миа заметила, как за тонкой золотой окантовкой бокала он прячет едва заметную улыбку и отвела взгляд. Принялась рассматривать тёмную воду канала, всеми силами стараясь не рассмеяться. Как-то это всё… странно.

Ещё с утра она сидела прямо на набережной, пытаясь заработать пару-тройку дукатов, а теперь? Цверра и патриций за одним столом? Шарлатанка и синьор делла Скала ужинают на равных? Всё это не просто странно, это вообще как-то неправильно.

Рядом с маэстро она всё время чувствовала себя в напряжении: боялась сказать лишнего и не знала, чего ожидать. И от этого ей было страшно. А вот теперь ещё и смешно!

Слуга принёс лёгкий салат из запечённых мидий и удалился.

— Ну что, монна Росси, за удачный день? — маэстро приподнял бокал.

— По-вашему, он был удачный? — она подняла бокал в ответ.

— А разве нет? Я уверен, что этим утром вы проснулись в лодке… В полдень сидели прямо на рива дель Боккаро, надеясь заработать пару дукатов за гадание на картах… К закату вы едва не отправили нас всех в стекольную печь… А теперь вы здесь, в палаццо Скалигеров, за бокалом отличного вина дерзите мне, брату подеста Альбиции, будучи уверенной в том, что вам за это ничего не будет. Разве это не удачный день для вас, монна Росси? — произнёс маэстро, глядя на неё всё тем же «исследовательским взглядом».

От его слов Миа едва не поперхнулась. Он будто мысли её читает!

— А если я продолжу дерзить, мне и дальше за это ничего не будет? — спросила она первое, что пришло в голову, и тут же осеклась.

О, Серениссима! Сказать такое!

Но маэстро посмотрел на неё как-то странно, будто взвешивая ответ на вопрос, и, отставив бокал, произнёс, с вызовом:

— А вы попробуйте и проверьте границу дозволенного.

— И… если я её пересеку… что будет?

— А этого вы не узнаете, пока не пересечёте, — он усмехнулся.

— Но если бы я знала заранее…

— В этом и смысл, монна Росси. В этом и смысл. Посмотрим, куда вас заведёт любопытство пополам с безрассудством, — ответил маэстро и снова взялся за бокал.

И если бы это был кто-то из патрициев, кто-то другой, кто угодно, она бы подумала, что этот мужчина флиртует с ней, играя в тонкую игру соблазнения. Но это был не кто-то, а маэстро Л'Омбре, и слово «флирт» сочеталось с ним так же, как вода с огнём. А если это не флирт, то значит это предупреждение — не лезь, Дамиана, куда тебя не просят, не то оттяпают тебе голову, как зазевавшемуся угрю!

О-ля-ля! Как же она умудрилась оказаться между братьями Скалигерами, как между двух огней?

— Что вы будете делать дальше? — спросила Миа, решив перевести разговор в более безопасное русло. — Я имею ввиду с расследованием?

— Проверю вашу информацию об аптекаре, — ответил маэстро, тоже не став продолжать разговор о границах дозволенного. — Наверное, этот доктор выписывал Джино назначения, чтобы тот мог покупать риоль у аптекаря, не боясь быть пойманным. А по назначению, оставленному в аптеке, мы найдём и доктора.

— А если он не доктор? Этот убийца. Может, это была просто бритва, а не хирургический нож? Перерезать горло бритвой может кто угодно, — с сомнением в голосе произнесла Дамиана. — Любой цирюльник прекрасно мог бы это сделать.

— Теперь я уверен, что наш убийца именно доктор. Во всяком случае, пока — это основная версия. У всех девушек был очень тонкий и глубокий, я бы сказал профессиональный, разрез на запястье, и во всех телах не было ни капли крови. Так что вопрос лишь в том, зачем ему столько крови?

— Что?! — Дамиана замерла с поднятой вилкой. — Вы не говорили, что они все были обескровлены!

— Ну, это вас и не касалось, — ответил маэстро кратко.

— Какой ужас!

— И правда, ужас. А вы ещё собирались идти ночью одна на рива дель Карбон, — в голосе маэстро снова послышалась насмешка.

— И зачем, по-вашему, он это делает? — спросила Дамиана, пропустив насмешку мимо ушей.

— Люди вообще иногда делают странные вещи.

— Никогда бы не подумала, что убийца — доктор! Они ведь клянутся спасать жизни, а не отбирать их!

— Лоренцо вообще думал, что это вампир.

— Вампир?! О, Серениссима! Неужели это и правда может быть… вампир? — удивлённо спросила Дамиана.

— Нет, конечно, он не вампир. Вампиров не бывает, — спокойно ответил маэстро, орудуя ножом и вилкой, — со стороны всё лишь выглядит неестественно. Но если вы посмотрите на все события в последовательности, то всё становится вполне объяснимо с научной точки зрения. Предполагаю, что этот доктор проводит какие-то эксперименты, а Джино был всего лишь его помощником. Зависимым от него помощником. И как только он стал неудобен — кто-то видел, как Жильо показывал мой рисунок и расспрашивал о нём — так сразу же этот доктор от него и избавился. Потому что за пару пилюль риоли этот Джино рассказал бы нам всю правду о своём нанимателе.

— И теперь вы будете обходить все лавки аптекарей?

— Не я. Жильо. В деле расспросов ему нет равных. Да и не нужно обходить все. На пузырьке с риолью была этикета с названием аптеки, так что мы точно знаем, куда идти. А через аптекаря найдём и доктора, после чего, я надеюсь, убийства будут раскрыты.

— А лепестки? Зачем они ему? Зачем так рисковать? Везти тела ночью на площадь и рассыпать эти лепестки? — заинтересованно спросила Миа.

Когда маэстро так спокойно рассказывал о предполагаемых событиях, казалось, что всё легко и объяснимо, и Дамиане стало интересно — а что ещё он заметил, чего не заметила она?

— Видите ли, многие доктора верят в силу алхимии, — маэстро задумчиво отпил из бокала. — Некоторые считают, что особыми ритуалами можно усилить действия тех или иных веществ. Кто-то считает, что на организм воздействует положение луны, а кто-то считает, что приливы. Может, для этого ему и нужна кровь, полученная именно таким способом? А может он просто сумасшедший. Но мы узнаем это, лишь когда его поймаем.

— А мы его поймаем? — Дамиана положила нож и вилку и посмотрела на маэстро.

— Конечно, поймаем, — уверенно ответил он.

— Но если всё так просто, то я вам теперь зачем? Почему не отпустить меня домой прямо сегодня?

Вопрос повис в воздухе, и Миа не сводила с маэстро глаз. Если она правильно поняла, то дело осталось за малым и завтра её услуги будут уже не нужны. И если маэстро пришёл к таким выводам ещё в лодке, тогда почему не отправил её домой?

— Видите ли, монна Росси, я же сказал, что пока это основная версия, — произнёс маэстро, тоже откладывая вилку и глядя в упор на Дамиану, — но она не единственная. И я могу оказаться неправ. И, если вдруг я окажусь неправ, и вы мне понадобитесь, мне бы не хотелось переворачивать всё гетто в поисках вас. Так что наберитесь терпения, когда мы возьмём этого доктора — я вас отпущу. Обещаю.

Он произнёс это с такой интонацией, что Миа поймала себя на мысли: она ему верит. Как-то слишком проникновенно прозвучали его слова.

— Вы сказали, это основная версия. А какие ещё есть версии?

Маэстро усмехнулся и покачал головой:

— Нет, монна Росси, для чистоты эксперимента я не буду вам рассказывать вам свои догадки. Мне бы хотелось, чтобы те тайны, которые вам откроет ваша богиня, никак не опирались на мои предположения и гипотезы.

— То есть вы снова только что назвали меня шарлатанкой? — усмехнулась она ему в ответ.

— Скажем так, я пока окончательно не убедился в обратном, — ответил маэстро, но по его тону Миа поняла — он играет с ней.

Изучает. Наблюдает. Как-то внезапно она сама стала для него предметом исследования. И может быть, дело уже совсем не в мёртвых «бабочках».

— Как вы оказались в пансионе Святой Лючии? — внезапно спросил маэстро, переведя разговор в другое русло.

— Моя мать отдала меня туда, — пожала плечами Миа.

— И зачем? Зачем дочери цверры учиться читать, писать и музицировать?

— Она хотела для меня другой жизни. Она ведь не была цверрой по рождению.

— А как она сама попала в гетто?

— Я не знаю, — Миа снова пожала плечами, — она никогда не отвечала на этот вопрос. Мама Ленара знает, но она тоже не хочет рассказывать.

— Мама Ленара? И кто это?

— Н-у-у-у… Вы что-нибудь знаете о том, как вообще живут цверры? — спросила Миа, откладывая вилку и откидываясь на спинку стула.

— Кое-что. Не так много, так что я не против послушать и ваш рассказ, монна Росси.

— Ну, хорошо, — она скрестила на груди руки, чтобы как-то защититься от изучающего взгляда своего собеседника и начала рассказ: — Община цверров делится на женскую и мужскую часть. У каждой из них свои обязанности. Мужчины либо входят в артель — делают лодки, мандолины, рыбачат, ну или промышляют… чем удастся. И старший мужчина общины — матуа. Отец. Он является главой общины и судьёй во всех делах касающихся мужчин: охрана, оружие, жильё… Многое. А женской частью общины управляет мама — старшая и наиболее мудрая цверра с даром. Она проводник воли нашей богини и судья в женских делах…

Миа даже не заметила, как за её рассказом незаметно пролетело время. Маэстро задавал вопросы, а она отвечала. И когда подали десерт, Миа вдруг поняла, что почти весь вечер говорит о жизни на лодках и цверрских обычаях.

— Простите, кажется, я… увлеклась, — произнесла Миа, глядя на то, как слуга ставит на стол вазу с фруктами.

— Это было довольно любопытно, — ответил маэстро, прикладывая салфетку к губам. — Только мне не даёт покоя один вопрос.

— Какой?

— Если ваша мать не была цверрой по рождению, как и, судя по всему, ваш отец, то откуда тогда у вас цверрский дар предвидения? — маэстро скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Его взгляд, пронизывающий и цепкий, казалось, пригвоздил Дамиану к месту. И этот вопрос…

Миа никогда об этом не задумывалась. Гетто служит приютом множеству брошенных детей, да и женщины, которым некуда пойти, частенько становились попрошайками в большой армии гадалок и попрошаек Джакомо. Но настоящий дар Светлейшей достается лишь цверрам по рождению и наследуется по семейным линиям, о которых знает лишь мама Ленара. Так что маэстро прав: в её роду либо должны быть цверры, либо у неё не должно быть дара.

— Не знаю, видимо, бабушка или дедушка были цверрами по рождению, — ответила Миа, посмотрев в окно на тёмный город.

— Хм, монна Росси, боюсь, что это невозможно. Ваш облик говорит о том, что никаких цверров в роду у вас быть не могло. Во всяком случае среди ближайших прямых предков.

— Мой облик? — удивилась Миа. — А он-то тут при чём?

— Новейшие исследования говорят о том, что такие волосы и такие глаза, как у вас, не могут принадлежать потомку цверров. Светлый цвет глаз наследуется от родителей. От обоих родителей, которые оба должны иметь такой же облик. Видите ли, с научной точки зрения у двух голубоглазых родителей не может быть кареглазого ребёнка. Равно как и у двух блондинов брюнета. Точно так же и у рыжих. А уж всё вместе… Вы ведь похожи на свою мать? — спросил он мягко.

— Да…

— Тогда выводы делайте сами.

Дамиана смотрела на маэстро и молчала. Если она совсем, даже на капельку не цверра, но при этом у неё есть дар. Как это вообще возможно?

Она вспомнила слова мамы Ленары и они вдруг обрели совсем иной смысл.

«Карты тебе и правда выпали плохие. Но, видно, от судьбы не уйдёшь, хоть твоя мать и пыталась тебя у неё выкупить. Всем пожертвовала…»

Всем пожертвовала? А чем «всем»?

Насколько Дамиана помнила, в гетто они жили не хуже всех, а в чём-то даже и лучше, но ничего такого, чем можно пожертвовать у них не было. Да и чем именно может пожертвовать цверра? Лодкой? Юбкой? Местом на рива дель Боккаро?

— А откуда у вашей матери взялись деньги на лавку? — спросил маэстро негромко. — И на обучение в пансионе?

Миа вздрогнула, этот вопрос вывел её из задумчивости.

— Она копила… всё время. Она постоянно гадала патрициям, — коротко ответила Миа, — и они были щедры.

— И ей так много платили за простую наблюдательность? Или у неё тоже был дар, как и у вас?

— Э-э-э…

Их взгляды упёрлись друг в друга и, хотя лицо маэстро и было бесстрастным, но кажется Миа уже научилась кое-что различать в этой бесстрастности.

«Я ведь вас подловил, монна Росси? Верно?»

Она пожала плечом, но, прежде чем успела придумать внятную ложь, маэстро отложил салфетку, и встал, со словами:

— Спасибо за ужин, монна Росси. Завтра мы поймаем доктора-убийцу и расстанемся. Надеюсь, вы будете довольны.

И Миа тоже встала, не зная, что и сказать. То, как он оборвал разговор, его внезапная вежливость, и те мысли, на которые натолкнули его вопросы — всё смешалось в голове. Она взяла из вазы с фруктами яблоко и молча направилась к двери.

— Доброй ночи, монна Росси, — услышала она за спиной и обернулась. — Лука вас проводит. Завтрак в восемь.

— Доброй ночи…

Маэстро остался стоять у перил, рассматривая темноту лагуны. На Дамиану он даже не взглянул.