Глава 15. Неожиданные догадки
Маэстро отправил с ней целый эскорт своих людей, и Миа подумала, что вот её худшие опасения и начинают сбываться. Неспроста он взял с собой только Жильо, а остальных послал сопровождать её — наверное, чтобы не сбежала. И, видимо, у них было распоряжение хозяина не сводить с неё глаз, потому что они ровно так и поступили — пялились на неё всю дорогу. А Миа смотрела на проплывавшие мимо дома и мосты над головой и лишь крепче удерживала на груди полы халата. Такое пристальное внимание было очень неприятным.
После того, что произошло в кабинете доктора, у неё всё ещё кружилась голова, во рту ощущался металлический привкус крови, и осознание того, что она сделала, холодило ладони и ступни.
Ой, как же всё это нехорошо!
У всего, что случилось, будут плохие последствия. Один только взгляд маэстро чего стоил! Взгляд, при воспоминании о котором у Дамианы даже сейчас неровно билось сердце. Она вдохнула несколько раз, пытаясь успокоиться, и принялась разглядывать дома по обе стороны канала.
Небо хмурилось, серые облака потянулись со стороны акватории Сан-Себастьян и влажный воздух стал по-летнему душным. А ещё он весь пропитался запахом цветущих магнолий. И когда их гондола проплывала мимо Дворца Дожей, Миа увидела сквозь чугунную решётку, что деревья стоят уже все в цвету.
Жёлтая магнолия — символ Светлейшей. Дерево их богини. Говорят, что саду во Дворце Дожей столько же лет, сколько и Аква Альбиции, и что первую сваю, давшую начало городу, забили именно здесь. И раз расцвели магнолии, через несколько дней в городе будет карнавал…
Как она могла забыть, завтра же праздник Светлейшей!
Завтра в гетто Ночь откровений. Ночь, в которую цверрские девушки выбирают себе пару. В такую ночь все цверры собираются в Марджалетте. Жгут костры до полуночи, веселятся и гадают. Едят, пьют вино, славят солнечную богиню… В такую ночь девушки танцуют танец-призыв, а мужчины выбирают себе пару. И если мужчина решает жениться, если хочет назвать девушку своей, то после танца он должен набросить ей на плечи куртку — джакку. И если джакку девушка не сняла, значит, она согласна.
В прошлом году Миа сняла со своих плеч не одну джакку. Но в прошлом году её сердце было занято синьором Рикардо Барнезе и надеждой на что-то большее, чем предложенная ей роль любовницы. Но патриции не женятся на цверрах и лавочницах…
Этот урок она усвоила хорошо.
Отвергнутый синьор Барнезе был не скуп на хлёсткие слова. Но и она не стала молчать. А может, и зря. Его пощёчина была болезненной, на скуле тогда даже синяк остался. Зато, как относиться к вниманию патрициев, она поняла с одного удара.
И мысли вдруг снова вернулись к тому короткому взгляду глаза в глаза, когда она сидела на кушетке, а маэстро стирал кровь с её лица. Его пальцы коснулись её плеча, когда он убирал локон…
Она как будто снова ощутила это прикосновение и, пытаясь отогнать наваждение, даже передёрнула плечами, и посмотрела на магнолии. Огромные звёзды солнечных цветов покрывали деревья сплошь. Листья распустятся потом, а сейчас казалось, что это солнце запуталось в голых ветвях.
И от сладкого запаха закружилась голова, и воздух задрожал, но усилием воли Дамиана отгородилась от рождающегося видения. Только не сейчас…
Ей и так нехорошо. А ещё на неё смотрит столько глаз, что не стоит давать новый повод. И чтобы избежать навязчивого внимания, она достала из кармана халата газету, ту самую, которую читал маэстро в монастыре, и посмотрела на заголовки.
«Жертв уже четыре!»
«Подеста не может справиться с маньяком!»
«Кровавый ритуал продолжается!»
«Маньяк-вампир наводит ужас на Альбицию!»
Откуда-то газетчики добыли все подробности расследования, и тон статей был обвинительным. Обвиняли всех: подеста за то, что он не может навести порядок в городе, командора Альбано за плохое расследование, дожа, который молчит…
А дальше шли рассуждения о том, кого стоит выселить из города или отправить во Дворец Вздохов, а то и просто повесить для острастки, чтобы прекратить убийства. Кто-то предлагал закрывать каналы на ночь, кто-то избавиться от путан, выслать нищих и попрошаек с рива дель Мираколо, и чем дальше Миа читала, тем яснее понимала — всё закончится плохо. Все напуганы, а страх творит с людьми ужасные вещи.
Несколько лепестков, сброшенных в канал ветром, медленно проплыли мимо них. И, глядя на эти маленькие золотые лодочки, Миа внезапно вспомнила слова, которые слышала однажды детстве, у шатра мамы Ленары.
Услышь мой призыв!
О, Серениссима!
Принесу тебе в дар
Из лепестков солнечный дождь,
Медовый напиток, прозрачный янтарь,
Бабочек крылья, крылья стрекоз…
В тот день была гроза, и молния попала в дерево, под которым стоял один из цверрских шатров. Из всех, кто был внутри, выжила только маленькая девочка, но она была в беспамятстве, на грани жизни и смерти. И чтобы её спасти, мама Ленара провела над ней какой-то обряд. Какой — Миа не видела. А вот слова слышала…
Сейчас они всплыли в голове сами собой. И хотя тогда она услышала не всю обрядовую молитву, но даже этого было достаточно, чтобы понять — слишком много совпадений.
Она вспомнила, как цверры в тот день тащили в шатёр всё жёлтое: цветы, золото, шёлковую ткань…
— О, Серениссима! — пробормотала Миа, прикладывая пальцы к губам и глядя на воду.
Убитые девушки с рыжими волосами. Крылья из лепестков…
У Джино Спероне на руке была татуировка с символом восходящего солнца. Символом Светлейшей…
Всё это было так похоже на цверрский обряд возвращения к жизни! Да и свадебный обряд у цверров проходит так, что, если присмотреться, можно увидеть совпадения. Женятся, как правило, в конце весны, когда цветёт магнолия, сразу после Ночи Откровений. Жениха и невесту сажают в лодку и осыпают лепестками, и у платья невесты должны быть крылья, как у Светлейшей. Девушки перед замужеством заказывают специальную накидку у портнихи, с разделённым надвое шлейфом, и обшивают его золотой нитью…
Всё это пронеслось в голове у Дамианы в одно мгновенье.
И тут же подумалось, что если цверрские лодки жгли всего лишь за украденный окорок, то что будет, когда кто-то увидит такие совпадения? Если это попадёт в газеты… Что будет, когда кто-то решит, что за убийствами стоят цверры?!
Достаточно одной спички, чтобы всё вспыхнуло.
Может, рассказать всё маэстро? Но в памяти тут же всплыли слова герцога Ногарола:
«…вышвырнуть отребье из лагуны, убрать цверров за пределы Аква Альбиции…
И синьор Лоренцо с ним согласился. Так разве станет маэстро защищать цверров? Вот уж точно нет!
Она едва не вскочила в лодке от осознания всего этого и даже заёрзала на сиденье.
Ей нужно бежать в гетто прямо сегодня! Нужно добраться до Марджалетты и предупредить маму Ленару! Но как сбежать, когда к ней приставлена охрана?!
Если только притвориться больной.
Миа посмотрела на людей маэстро, снова стянула полы халата на груди и постаралась придать своему лицу самое усталое выражение, какое только смогла. Маэстро видел сегодня её обморок и даже проникся сочувствием, так что разыграть недомогание будет совсем несложно. Да она и в самом деле чувствует себя не очень.
Когда они добрались до палаццо, то она продолжила играть эту роль. А вот распоряжение хозяина насчёт Дамианы перекочевало от Пабло к мессеру Оттавио и монне Джованне, после чего они стали выглядеть явно обеспокоенными. Но с той минуты, как Пабло что-то шепнул им на ухо, их поведение начало отличаться безупречной вежливостью и предупредительностью, как будто Дамиана в мгновение ока из грязной гадалки превратилась в драгоценную статую. И это тоже было плохим знаком…
Миа поднялась в комнату, чувствуя себя и в самом деле усталой и разбитой. После того, что случилось в кабинете доктора, у неё продолжала кружиться голова, и не помогли ни конфеты, ни кофе. Впрочем, это было даже лучше — легко изображать болезнь, если ты и в самом деле больна.
Симона принесла то ли обед, то ли ужин, и на вопрос вернулся ли маэстро, лишь пожала плечами, сказав, что пока хозяев нет. Слуги хлопотали вокруг неё, и она подыгрывала им: то просила приготовить отвар от лихорадки, то принести уксус, то полотенца, то лавандовой воды. И Симона всё приносила, а Миа даже ощутила некоторое злорадное удовлетворение, что, при всей нелюбви слуг к ней, они вынуждены так старательно суетиться.
Она прилегла на кровать и остаток дня дремала, время от времени проваливаясь в полузабытьё. Заснуть она так и не смогла: стоило ей только ненадолго провалиться в сон, как перед глазами снова возникали увиденные сегодня картины и она просыпалась с судорожным всхлипом.
Заглянула монна Джованна и, глядя на её лоб, накрытый полотенцем, поинтересовалась: не пригласить ли доктора? Миа от доктора отказалась, сказав, что сон должен ей помочь и попросила не будить её рано, подумав, что к тому моменту, когда служанки нагрянут в комнату, она уже будет в Марджалетте.
Бежать ночью она не решилась. Темнота и жуткий убийца, который бродит где-то по городу, видения в больнице и то, что сказали карты — всё это говорило об одном: она должна быть осторожна. Поэтому она решила выбраться из палаццо с рассветом, через чёрный вход. Слуги в таких домах встают не слишком рано, а лишь когда по каналу поплывут марказетты торговцев, развозя свежий хлеб, молоко и зелень. А до этого момента все в доме спят.
Конечно, маэстро взбесится, узнав, что она сбежала, и скорее всего, потребует с неё деньги, которые уплатил за её ренту. В итоге она, конечно, лишится лавки. Но останься она здесь, и кто знает, может, завтра она лишится жизни вместе с остальными цверрами? Мама Ленара сказала, что в Марджалетте ей нечего бояться. Вот только останется ли что-то от Марджалетты, если кто-то решит, что убийца один из цверров? Или Ногарола и Скалигеры, объединившись, изгонят цверров прочь из лагуны. А в этом доме для неё всё может закончиться ещё хуже, учитывая, что маэстро теперь знает о её даре.
Как ни крути — всё плохо.
Миа выбрала самое скромное платье из висевших в шкафу, оторвала кружева, потопталась на нём и немного присыпала юбку золой из камина — пусть все думают, что она украла его из стирки или подобрала. В новых шелках в Марджалетте не появишься — подумают невесть что!
Она задула свечу и долго лежала в темноте, планируя побег. Слышала, как в коридоре кто-то шептался, и узкая полоса света проникла под дверь, подтверждая, что там кто-то стоит. Один из голосов ей показался мужским, но был ли это маэстро или кто-то из слуг, а может, синьор Лоренцо, Миа не разобрала. А потом провалилась в глубокий сон.
И этой ночью ей приснился кошмар ещё хуже вчерашнего.
Кровь и подземелье, запах карболки, лаванды и удушающая тьма… И женщина в красном бархате медленно оборачивается к ней. У неё нет лица, а в руке хирургический нож, и кровь стекает с него на пол.
— Наконец-то я тебя нашла, — шепчет женщина. — Не бойся, иди ко мне, девочка… Иди ко мне…
И женщина делает шаг ей навстречу…
Миа проснулась от собственного хрипа и не сразу поняла, что пытается оттолкнуться ногами от кровати и куда-то уползти. Она прижала ладони к лицу, пытаясь успокоится и отогнать кошмарное видение, которое всё ещё стояло перед глазами. Вспомнились сразу же четыре Королевы, выпавшие ей во вчерашнем гадании.
Королева крови? Может, это она и есть? Может, гадание указывало на неё буквально? Но кто она такая?!
Миа вскочила с кровати и внезапно заметила, что внизу под ширмой, стоящей у шкафа, виднеется полоса голубоватого призрачного света, совсем слабого, как будто кто-то оставил свечу за приоткрытой дверью. Миа осторожно подошла, заглянула за ширму и увидела, что свет исходит от зеркала. Того самого, на большой деревянной раме, которое удивило её ещё в прошлый раз. Его поверхность казалась сейчас совсем тёмной и непрозрачной. И даже подойдя вплотную, Миа не смогла разглядеть своего отражения. Голубое свечение угасало, и вскоре комната снова погрузилась в полумрак.
Что-то жутковатое было во всём этом.
Миа быстро натянула платье, размышляя о том, что голос женщины из сна она где-то слышала.
«Иди ко мне, девочка!»
Так говорила сестра Агата в пансионе, похлопывая по руке ивовым прутом, которым собиралась пороть провинившуюся ученицу. Но у Агаты голос был скрипучий, старушечий, а этот был глубокий и бархатный. Хотя во сне нередко всё смешивается.
Миа откусила яблоко, прихваченное ещё со вчерашнего ужина, и выглянула в окно. Светало. Ей нужно торопиться. Город проступил сквозь жемчужные сумерки, и солнце уже выглянуло одним краем, но тут же спряталось в рваной пелене туч, нависших над горизонтом. Дамиана скрутила волосы в узел на макушке и заколола, как обычно делала в лавке, а затем, крадучись, пробралась к двери и повернула ручку. Заперто.
— Так я и думала, — усмехнулась она и достала две шпильки.
Вскрыть такой замок для той, кто выросла в гетто, не проблема. Она немного поколдовала, цепляя язычок, и когда замок со щелчком подался, снова усмехнулась.
Нет, маэстро, тут вам меня не обвести вокруг пальца!
Она на цыпочках спустилась на этаж ниже, прислушалась — дом спал. Прошла к двери в кабинет маэстро и замерла. Прежде чем она покинет палаццо Скалигеров, ей нужно сделать ещё одно дело. Вчера, когда она проходила мимо кабинета маэстро, одна из служанок как раз что-то выносила и дверь была открыта. Миа заметила, что на фреске бумажек стало вдвое больше. Ей нужно посмотреть, что ещё нашёл маэстро, чтобы знать, о чём предупредить своих. Она постояла немного у двери, прислушиваясь к сонной тишине дома, и решила, что если дверь в кабинет будет заперта, то она не станет терять время и уйдёт. Но мало ли, вдруг ей повезёт?
И ей повезло.
Видимо, заперев её в спальне, слуги успокоились, решив, что теперь ничего из дома не пропадёт. Дверь поддалась, Миа вошла и аккуратно притворила её за собой. Положила сумку в кресло и, доедая яблоко, направилась к фреске. В комнате было сумрачно, почти темно, и чтобы рассмотреть хоть что-нибудь на доске, она аккуратно отодвинула шторы с двух сторон от окна.
Главное, не забыть вернуть их на место!
Она положила огрызок на край стола и принялась разглядывать записки. Их появилось не меньше двух десятков. Синей булавкой маэстро обозначил монастырь святой Лючии и госпиталь, а рядом было написано…
— Какого дьявола вы забыли в моём кабинете, монна Росси? — раздался позади возмущённо-раздражённый голос.
И она едва не подпрыгнула от страха.
О, Светлейшая! Он здесь?! Как же она его не заметила?!
Маэстро, видимо, дремал на диване, повёрнутом к камину, и из-за спинки его не было видно. Наверное, поэтому и дверь была открыта…
Миа резко развернулась и прижалась к стене, прямо к карте Альбиции, и одна из булавок, которыми были приколоты бумажки, впилась ей в руку.
Маэстро встал с дивана и сделал несколько шагов по направлению к двери. И даже если бы она сейчас бросилась со всех ног, надеясь на его хромоту, он успел бы дёрнуть за ленту звонка и перебудить весь дом. Но кошка, как известно, падает всегда на четыре лапы, и мысль о том, чтобы сбежать прямо сейчас, Миа тут же отбросила.
— П-простите, синьор, — пробормотала она, заикаясь, и забыв даже, что обычно называет его «маэстро». — Я… Я… Мне не спалось. Всё думалось об увиденном сегодня. О той женщине и подвале, и я всё думала о том, чтобы… А ваша карта и записки… Я подумала, что, может быть, я смогу что-то понять…
Она лепетала что-то ещё, решив, что врёт вполне складно и испуг ей даже на руку. И лишь потом обратила внимание, что маэстро спешил вовсе не к ленте звонка. В утренних сумерках она только сейчас заметила, что на другой стороне комнаты, у камина, появилась вторая карта с записками. Вернее, не карта, а доска. Она располагалась как раз напротив дивана, но что именно было на ней, Миа рассмотреть не успела, потому что маэстро потянул за шнур, и на доску сверху опустилась плотная штора. Миа увидела только белые квадраты листочков. И то, с какой поспешностью маэстро спрятал от неё эту доску, отозвалось внутри нехорошим предчувствием.
А может, он уже догадался про цверров и про обряд? Иначе с чего бы ему скрывать детали расследования?
Маэстро прислонился к стене рядом с камином и, скрестив руки на груди, с невозмутимым видом стал молча слушать её сбивчивые оправдания. Он был одет в бриджи, домашние туфли и тёмную рубашку, а с подлокотника дивана свисал чёрный стёганый халат. И Миа подумала, что вернулся маэстро, должно быть, ещё вечером, раз успел переодеться. Но почему тогда он спит тут, будто пробрался в дом ночью, точно загулявший муж?
— Я не думала, что вы… будете спать здесь, — закончила она свой рассказ, пряча руки за спину.
— Уж конечно, не думали, — криво усмехнулся маэстро, внимательно разглядывая её платье. — Что, монна Росси, любопытство сгубило кошку?
— Э-э-э… в каком смысле? — спросила она, чувствуя в его насмешливом тоне подвох.
— Ясно же, что вы пришли сюда не просто так, а за информацией, ну и заодно, пользуясь случаем, решили сбежать, — он подошёл к двери, достал из кармана ключ и запер её на два оборота. — Итак, монна Росси, что именно вы хотели отсюда стащить? Или что вынюхивали тут? А главное, для кого?
Он взял трость и направился к Дамиане, прихрамывая, а она, видя, что выражение лица у него совсем недоброе, принялась пятиться за массивный стол.
Вот это влипла!
— О-ля-ля! Вот значит как! Ничего я не собиралась тут вынюхивать! И бежать я тоже не собиралась! — фыркнула она, отступая. — Зачем мне бежать, меня вон тут чуть ли не на руках носят! Да и зачем мне что-то вынюхивать?!
— Ну, мало ли, — пожал плечами маэстро, продолжая приближаться, — из любопытства. По глупости. От жадности. По чьему-то распоряжению…
— Вы же не хотите сказать, что я пришла сюда, чтобы украсть какие-то секреты? — воскликнула Миа, понимая к чему клонит маэстро и отступая к окну так, чтобы между ними оставался массивный стол и кресло. — И зачем мне их красть?!
— Вот и я думаю, зачем? Хотя причина вполне очевидна — деньги, — усмехнулся маэстро, огибая стол. — Так сами расскажете или…
Он сделал многозначительную паузу.
— …или? — дерзко усмехнулась в ответ Дамиана. — Или что? Снова наброситесь на меня? Убьёте? Сдадите командору? Чем ещё вы там будете меня пугать? Я и в канал прыгнуть могу, и вы не думайте, что с вашей хромотой у вас хватит прыти меня поймать. Так что откройте дверь и выпустите меня! А не то я вам переверну тут все эти микроскопы и уродцев в банках! — она взмахнула руками, обводя кабинет и бурно дыша. — С чего вы вообще решили, что я собираюсь бежать или что-то у вас красть?!
Миа приблизилась вплотную к окну, вцепилась пальцами в раму и выглянула наружу. Прыгнуть в канал не такая уж и плохая идея. Окно открыто, второй этаж. Вода, правда, холодная, но если выбирать не придётся…
— Ну, монна Росси, это я могу предсказать даже без стеклянного шара, — маэстро остановился и больше не приближался.
То ли перспектива разгрома в кабинете его остановила, то ли то, что она и правда прыгнет в канал, как обещала.
— И что же вы тут можете предсказать?
— Ваше платье, ваша сумка, ваши волосы. Вы же не камин чистили в этом доме, — он красноречиво посмотрел на большое пятно золы, красовавшееся прямо на подоле её платья. — Вчера вы были больны и едва дышали, а сейчас собрались прыгнуть в канал с высоты второго этажа? Какое внезапное выздоровление! Так это вы продаёте газетчикам детали расследования? Они что — больше платят? Шестисот дукатов вам показалось недостаточно?
Его голос хоть звучал негромко, но интонация была такой, что жалила будто хлыст.
— Я?! Газетчикам? Вы что, совсем рехнулись?! — воскликнула Миа, едва не задохнувшись от такого нелепого обвинения. — Да мне больше вашего надо, чтобы газетчики ничего не узнали! И вот уж точно я не стала бы им ничего рассказывать даже за пять тысяч дукатов!
— Хм… Любопытно. И почему же вам это нужно больше моего? — маэстро опёрся пальцами о стол и впился в её лицо своим немигающим внимательным взглядом.
О, Серениссима! Как она могла проболтаться!
— Э-э-э, да потому что! Не хватало, чтобы все в гетто узнали, что я на вас работаю! Мне там потом нельзя будет и носа показать! Вы думаете, что это прям вот большая честь — путаться со Скалигерами? У вас патрициев, может, и честь, а в Марджалетте в ваших шёлковых платьях мне могут и голову отрезать. Чтоб вам пропасть! — воскликнула она в сердцах, надеясь, что маэстро устроит такая ложь.
Но ложь маэстро не устроила. Он усмехнулся, покосился на огрызок яблока, лежавший на столе, и внезапно сменил тон.
— Вы повсюду оставляете огрызки «монна-Дамиана-Винченца-и-никак-иначе». Но раз вы зовёте меня маэстро Л'Омбре, то и я, пожалуй, начну звать вас маэсса О'Мелья.*
*прим. Mela ит. — яблоко
— Что? — она растерялась. — Яблочко?
— Яблочко. Почему бы и нет? — он снова усмехнулся. — И чем вы открыли замок?
— Так значит, запереть меня в той спальне было вашей идеей? — спросила она, отталкиваясь ладонью от рамы и понимая, что, очевидно, гнаться дальше за ней он не намерен.
— Ну, вообще-то мессера Оттавио, но я знал, что вы справитесь с этим замком, — маэстро бросил короткий взгляд на открытое окно, а потом развернулся и медленно пошёл к кофейному столику. — Будете кофе, монна Росси? Ранее утро — лучшее время для кофе.
— Кофе? — переспросила она недоумённо.
Она тут в канал прыгать собралась, а он как ни в чём не бывало внезапно решил её угостить кофе?
— Да, кофе, — ответил маэстро, неторопливо разжигая горелку и беря банку с зёрнами. — Раз уж вы встали в такую рань, то, надеюсь, составите мне компанию. Потому что ваша идея с прыжком в канал не самая удачная. Убиться вы, конечно, не убьётесь. Но вы же понимаете, что в этом платье далеко не уплывёте? Я кликну Пабло… Представляете, как он порадуется возможности достать вас из канала багром? Будет ему повод позлорадствовать над вашим жалким видом.
Миа опешила. С чего вдруг с ним случилась такая перемена? Скорее всего, он решил просто отвлечь её внимание.
— Так зачем вам понадобилось изображать фальшивое недомогание и убегать отсюда ночью? — спросил маэстро, и не глядя на Дамиану, принялся молоть зёрна.
Налил воды из графина и поставил турку на огонь.
— Оно было не фальшивым. И… Я не собиралась бежать, — наконец ответила Миа, следя за движениями его рук, и не зная, что ещё сказать.
— Собирались-собирались. Это грязное платье на вас… Сумка с шаром… Причёска на цверрский манер. И вы вышли пройтись по дому в самый тихий час просто так? Ну и дверь вы, конечно, тоже открыли шпилькой или вилкой лишь потому, что решили прогуляться по дому среди ночи? И так внезапно оказались в моём кабинете… Вы же не думаете, что раз я до сих пор не поймал маньяка-доктора, то я настолько плохой сыщик, чтобы не заметить очевидного?
Он посмотрел на неё искоса, и ирония в его словах стала совсем уж явной.
— Послушайте, маэсса О'Мелья, не пытайтесь меня обмануть, я хорошо распознаю ложь. Но если вы расскажете мне правду, поверьте, вам не придётся прыгать в канал из окна, — он говорил спокойно, держа над огнём турку. — Даже если это вы всё рассказали газетчикам, я сам открою вам эту дверь, и вы сможете уйти. Я не стану препятствовать. Я оставлю вам те шестьсот дукатов, что заплатил Ногарола, и вы сможете спокойно покинуть этот дом и не быть мне ничем обязанной. Но только в обмен на правду.
Маэстро обернулся, держа в руках две чашки с кофе.
— Подойдите, — произнёс он негромко, и в его словах она уловила какую-то едва заметную горечь, — вы же знаете, что с моей хромотой у меня и правда не хватит прыти вас поймать.
Что-то было в его словах, и в том, как он их произнёс, и в его взгляде, непривычно тёмном…
Он не позвонил в звонок и не позвал слуг. Он стоял с чашками и смотрел на Дамиану так, что внутри всё замерло и оборвалось, как натянутая струна. Где-то вдалеке на лестнице послышались шаги, а с улицы донёсся звон дверного колокольчика, по которому кто-то ударил веслом — видимо, молочник или угольщик приплыли в палаццо. Дом просыпался, а они стояли здесь, за запертой дверью, и Дамиана отчётливо ощутила, как что-то ломается между ними в этот момент.
Видение родилось внезапно. Мелькнуло перед глазами яркой вспышкой, как будто став ответом на её мысли.
Лестница в палаццо Скалигеров и мессер Оттавио предлагает маэстро руку, чтобы помочь выйти на пирс. Ледяной взгляд окатывает дворецкого и слова бьют, как хлыстом:
— Я разве просил вас мне помогать? — спрашивает маэстро строго.
— Но, синьор… Вам же… трудно…
— Я вполне могу о себе позаботиться. Мне не нужно ваше сочувствие, мессер Оттавио, запомните это. Если мне понадобится ваша помощь, я об этом попрошу. Надеюсь, в будущем мне не придётся снова это повторять?
— Нет, разумеется! Простите, синьор, — дворецкий спешно убирает руку за спину.
Маэстро садится в лодку достаточно легко и кладёт трость подле себя. И лишь когда Пабло отворачивается и берётся за весло, а мессер Оттавио уходит с пирса, лишь тогда его лицо перестаёт быть бесстрастным и искажается мучительной гримасой боли. Он впивается пальцами в борт лодки, некоторое время смотрит на воду и на висках у него выступают бисеринки пота.
Но когда Пабло оборачивается, чтобы спросить о чём-то, лицо маэстро уже вновь такое же, как и всегда.
Миа привыкла к тому, что его лицо обычно было спокойным и бесстрастным. А вот теперь поняла, что только тогда, когда маэстро был уверен, что его никто не видит, он позволял себе слабость — показать свои истинные чувства. И это страдание на его лице стало для Дамианы откровением, словно она ненароком подсмотрела какую-то страшную тайну, какую не должна была видеть.
Она даже дышать перестала, глядя то на его трость, что стояла у столика, то на чашки в его руках. Маэстро стоял выпрямившись, и выглядел совсем расслабленным. Именно в этот момент она и поняла, что маэстро просто стесняется своей хромоты. В окружении людей он всегда делает вид, что эта трость ему не особо-то и нужна. Это скорее украшение. Но на самом деле это не так. На самом деле он терпит мучительную боль лишь для того…
…чтобы ему не сочувствовали. Не считали слабым. Не жалели.
Но она сочувствовала. Не хотела и не собиралась, но что-то сломалось между ними сейчас. И эти чашки в его руках, как хлебные крошки, которыми в гетто подманивают голубей. Она не должна была подходить.
Но она подошла.