Глава 18. Марджалетта, ночь и дождь

Жильо вернулся ближе к вечеру, когда стрелки на часах в доме Скалигеров перебрались во вторую половину дня и Райнере уже весь извёлся от мучительного ожидания.

Но монны Росси с его подручным не оказалось. Райнере увидел его лодку из окна, и сердце сразу дёрнулось как-то нехорошо.

Она не вернулась…

И какого дьявола он не в себе?! Ну не вернулась, и что? Он же, кажется, именно на это рассчитывал…

Но внезапно его затопила какая-то совершенно иррациональная злость. Он быстрым шагом пересёк кабинет и только на лестнице вдруг вспомнил, что трость взять забыл. Вспомнил и остановился. Как такое может быть? Стоит ему подумать об «этой чёртовой гадалке», как нарёк её Лоренцо, так он сразу же забывает о боли?

В первый раз он подумал, что это случайность. Второй раз — совпадение. Но третий…

Третий раз — это закономерность.

— Вернётся — запру в комнате. И замок поставлю такой, чтобы не открыла, — пробормотал он и спешно спустился вниз.

Жильо стоял, не зная куда деть руки, и видно, что волновался, то и дело двигая котелок на голове то на бок, то на затылок.

— Я говорил ей, капо, что вы ожидаете её с ответом. Но она сказала: пусть ничего не боится и плывёт сюда. А я бы не стал туда соваться — всё это смахивает на западню. Там настоящий шабаш, и все с ножами. У них там какой-то праздник, весь остров кишит головорезами и ворами, и я думал, что и ног не унесу.

— Но унёс же? — нетерпеливо перебил Райнере.

— Ну дык, да, унёс. Ещё и сопровождающего дали, сказали, он будет ждать нас у Понте-дель-Реджо.

— Вот и хорошо. Оставайся здесь.

Его отговаривали от этой поездки даже слуги, и в их словах было здравое зерно, с которым он внутренне был согласен. Но Райнере и сам не мог объяснить, что толкало его вперёд. Да, безусловно, это профессиональное любопытство. Ну, а что же ещё! Ему необходимо выяснить из первых уст всё про цверрский обряд. Других рациональных причин добровольно отправиться в Марджалетту он не нашёл.

Райнере набросил дождевой плащ и спустился в лодку. Небо хмурилось, нависая тяжёлыми тучами, и ветер становился сильнее. Этот ветер, дующий с юга и именуемый в лагуне чирокко, в конце весны всегда приносит дождь и нагонную волну, и вода в городе поднимается. Хорошо бы вернуться засветло.

Но когда они, наконец, добрались до Понте-дель Реджо, сумерки уже начали сгущаться. Их маскарету перехватил молодой цверр в чёрной жилетке и рубашке, подбитой золотым кантом. Он появился откуда-то прямо из кустов, взобрался в лодку с ловкостью цирковой обезьяны и, усевшись на носу, достал нож и принялся что-то строгать из деревянной заготовки. Золотая серьга в его ухе покачивалась в такт движениям лодки и, наблюдая за этим юным хищником, Райно подумал, что он ведь едет в Марджалетту даже без оружия — а не безумие ли это? Учитывая планы Лоренцо в отношении гетто, да, это точно безумие!

Ночь опускалась, смешав воду и небо, и серые кусты, но даже при свете дня Райно всё равно не смог бы запомнить их маршрут, проходящий по узким протокам, среди бесконечных зарослей тальника. Кажется, они плыли долго, в какой-то момент их сопровождающий забрал весло у Жильо и сам принялся направлять маскарету по тёмной протоке, пока она внезапно не ткнулась носом в мягкий ил.

— О-па! — воскликнул цверр, ухватившись за одну из веток, запрыгнул на берег, и ловко поймав швартовочный трос, подтянул лодку к причальному бревну. — Прибыли!

Сквозь ветви доносились шум и музыка: играла мандолина, кто-то пел и хлопал в ладоши. И пройдя за сопровождающим между ветвей, Райно увидел большую поляну, на которой горел костёр. Запах жареного мяса разносился в ночном воздухе, и на площадке возле костра девушка в красной юбке виртуозно танцевала с бубном в руках.

Райно вглядывался в силуэты, пытаясь узнать Дамиану в одной из женщин, стоящих вокруг костра, но сопровождающий махнул рукой следовать за ним. Они прошли по узкой тропе вдоль берега, держась за сплетённое из ветвей тальника ограждение, и свернули куда-то в темноту, к воде, на которой у широкого причала была пришвартована большая лодка с шатром.

— Мама Ленара вас ждёт, — произнёс сопровождающий и отступил обратно в темноту, а Райнере шагнул на палубу, где горел висящий на крюке фонарь.

В тот же момент из шатра ему навстречу вышла Дамиана, держа в руке ещё один фонарь. Он бы её и не узнал, не будь она так близко: цветастая юбка, украшенная множеством оборок, красный жакет с бахромой, волосы убраны в высокий тюрбан, а в ушах покачиваются длинные серьги.

И взгляд… уверенный, с вызовом. Как будто здесь, в этой богом забытой дыре посреди лагуны, она чувствовала себя защищённой и ничего не боялась.

Дамиана усмехнулась ему лукаво, так как умела только она, этой усмешкой притягивая его взгляд к родинке над губой, и произнесла с какой-то нарочитой церемонностью:

— Маэстро? И вот вы здесь! Добрый вечер. Прошу, входите, — она отдёрнула полог, сделав рукой пригласительный жест, — за неимением дворецкого, сгожусь и я. Принимать ванну и переодеваться не обязательно. Ужин будет позже. Оленину с супом я, конечно, не обещаю, но мясо Джакомо умеет готовить божественно.

Она явно над ним насмехалась, припоминая тот самый обед в палаццо, но Райно вдруг подумал, что будь он проклят, если не рад этой встрече! И всё вдруг стало просто: она здесь, рядом с ним, и ему не нужно сомневаться или волноваться…

…и это стало неожиданным открытием.

— Вы обещали вернуться, монна Росси, и обманули меня, — произнёс он спокойно, изо всех сил стараясь не выдать эту невольную радость.

— Я же не сказала, когда я вернусь, — усмехнулась она, чуть отступая в темноту. — А вы и не спросили. Входите, вас ждут.

Он пригнулся и шагнул в душный сумрак шатра.

Внутри горели лампадки, и в чашке курилось что-то пахнущее нагретой сосновой смолой. Мама Ленара сидела на постаменте в окружении красных подушек, и выглядела она почти в точности так, как Райно себе представлял. Он поздоровался сдержанно, цверра кивнула ему в ответ и указала морщинистой рукой на место напротив себя.

Некоторое время они молча глядели друг на друга, а потом цверра достала колоду карт и принялась раскладывать перед собой.

— Вы знаете, зачем я здесь. Может, сразу перейдём к делу? — спросил Райно как можно более спокойно.

— Я вам не нравлюсь, — произнесла цверра, не поднимая взгляда от карт. — Что-то в вашем прошлом заставляет вас меня ненавидеть.

— Что-то? — усмехнулся Райнере. — Обойдёмся без дешёвых спектаклей. Мою мать звали Грация делла Скала. Она приходила к вам, тринадцать лет назад. Вы ей гадали, и ваше предсказание не только оказалось ложью, но ещё и в итоге привело её к смерти. Мне стоило большого усилия прийти сюда и принять участие в судьбе цверрского гетто.

— Моё предсказание оказалось ложью? — мама Ленара подняла взгляд и в её чёрных глазах, казалось, отражаются блики огня. — И в чём же, синьор делла Скала? Я хоть и стара, но её помню… Женщину, одержимую величием дома Скалигеров. Все у меня бывают… Рано или поздно все приходят, чтобы узнать будущее. Вот и она приходила. Знаешь зачем? Её старший сын не мог оставить наследника. Она хотела это исправить…

— И ты дала совет, который отправил её в могилу! — глухо произнёс Райнере.

— А это ещё не всё, синьор. Она ещё хотела узнать, как остановить угасание зеркала, и спрашивала меня, как это сделать. И знаешь, что я ей сказала? Я сказала ровно то, что указали мне карты: ваша вражда убивает ваши зеркала. Ваша вражда убивает и ваши дома, и вскоре род ваш угаснет. А как всё исправить? «Твой сын приведёт в дом девушку из семьи врага. Она свяжет ваши семьи и даст вам наследника. Ты должна её поддержать». Вот что сказали мне карты. А уж не растоптать росток примирения было в её силах.

— Именно так всё и было, — ответил Райнере, глядя в глаза гадалке. — Она последовала твоему совету. Девушка из семьи Ногарола пришла в наш дом. В итоге из этого ничего хорошего не вышло.

— А я и не давала совета. Я лишь сказала то, что вижу. И карты велели просто ждать, уповая на милость богов. Но ваша мать сама решила, кто будет эта девушка, вместо того чтобы положиться на милость Светлейшей и ждать её знака. Она была нетерпелива, подталкивала судьбу в спину, и сама решила осуществить божью волю. А боги не любят, когда кто-то ставит себя наравне с ними. И ты это понял тогда, понял её ошибку. И ты пытался её остановить, но твоя мать была упрямой женщиной и сама решала, что ей делать. А теперь ты обвиняешь во всём меня — старую цверру, а не свою мать? — она покачала головой. — Запомни одно — если что-то спрашиваешь у богов, то следуй за их волей, а не думай, что ты умнее. Иначе они посмеются над тобой, — мама Ленара принялась переворачивать одну карту за другой.

— Это всё в прошлом. Сегодня меня не интересует воля богов, — ответил Райнере сухо, — меня интересует, кто проводит цверрский обряд возвращения к жизни. А если точнее, для кого он проводится. И я уверен, ты знаешь, кто это делает.

— Обряд могу провести только я, — ответила мама Ленара, неспешно раскладывая карты большим веером, — и больше никто. А я этого не делала. И никого этому не учила. Никого. Мой час ещё не настал, и Светлейшая не давала мне такого знака. Ты спросил про обряд… Я вообще не проводила такой обряд уже очень много лет…

— А кто ещё знал о нём и мог попытаться его провести? — спросил Райнере, глядя на то, как пальцы цверры двигают карты, группируя их в треугольник пониже веера. — Кто-нибудь в последнее время… в этом году, расспрашивал вас о том, как провести такой обряд?

— Расспрашивал? — задумчиво повторила его вопрос гадалка. — Да… Была у меня одна патрицианка. Очень могущественная, как сказали карты, хоть и одета была обычной горожанкой, но разве спрячешь нежную кожу на руках от моего взгляда? Её дочь отравили и вот уже скоро год, как она лежит в беспамятстве…

— И что… Она приходила сюда?!

— Нет-нет, она была в день Всех Святых на Понте-дель-Реджо. И я в тот день там была. Раз в год выбираюсь отсюда в город…

Рйнере слушал и понимал, что его догадка подтверждается: догаресса Оттавиа действительно приходила к гадалке и спрашивала о том, как помочь своей дочери. Значит, он всё-таки не ошибся в своём предположении.

Чёртов Лоренцо! Он явно что-то знает об этом! То-то он так взбеленился!

— И что вы ей сказали?

— Я сказала, что ей не нужен обряд, хоть она и настаивала. Ещё как настаивала! Сулила золото. Много золота… О-очень много… Но я сказала — обряд ей не поможет. Нужно только ждать милости богов. Я в картах видела Восходящее Солнце, а значит, у неё есть надежда.

— И что было дальше? — спросил Райнере.

— Дальше? Ничего. Она ушла.

— Если бы она хотела всё-таки это сделать, скажите… Обряд подразумевает убийство других людей?

Мама Ленара оторвала взгляд от карт и внимательно посмотрела Райнере в глаза.

— Это многоликий обряд, синьор, — произнесла она так, будто подбирала каждое слово. — Не только возвращение к жизни. Но и здоровье, красота, удача… деньги… Можно всё забрать у другого. Но можно забирать у многих по чуть-чуть. Так цверры раньше помогали друг другу, если нужно было спасти жизнь раненого, к примеру. Помочь кому-то… Все цверры собирались и отдавали от себя по капле. Что есть капля? Ничто… А тысячи тысяч капель — уже море. Лепестки цветов — это капли, это наши молитвы Светлейшей. Сотни лепестков заменяют сотни слов. Так мы говорим с богиней… говорим что нам нужно. Но в плохих руках такой обряд может обернуться чьей-то болезнью или смертью. Вот поэтому его знаю только я и перед смертью передам той, кого назовёт Светлейшая.

— Кто-то мог попробовать провести такой обряд без вашего ведома? Зная детали, это ведь не сложно?

— Вот карты, синьор, — мама Ленара указала пальцем на ковёр. — Вы можете разложить их и даже смотреть на них, но что вы увидите? Просто чьи-то лики на бумаге. Вот Жрица, Шут, Луна… Что они вам говорят? Ничего. Вы можете собрать всё для обряда и расставить по нужным местам, но что дальше?

— А что должно быть дальше? — Райнере не сводил с гадалки глаз.

— А дальше — молитва Светлейшей и её добрая воля.

— То есть, вы хотите сказать, что без нужной молитвы, которую знаете только вы, ничего не произойдёт?

— Без нужной молитвы, которую произнесёт та, кому Светлейшая это позволила. Других она попросту не услышит. Другие будто рыбы в море — они плавают вокруг и открывают рты, но голосов у них нет. И только мой голос слышит Светлейшая.

Райнере замолчал на некоторое время, наблюдая за плавными движениями рук гадалки, а потом достал из кармана сложенный вчетверо лист и развернул.

— Скажите, что означает эта татуировка на руке человека? Сначала я думал, что это корона. Но это ведь ваш символ, да? Солнце, встающее из моря?

Мама Ленара коснулась бумаги пальцами и спросила тихо:

— Этот человек мёртв, да?

— Да. Как вы узнали?

— Я вижу тьму, — произнесла она, глядя мимо листа куда-то в россыпь карт на ковре. — Вокруг него… Есть тьма и есть свет. Он ушёл на тёмную сторону.

Она снова коснулась листа, посмотрела на Райнере и добавила:

— Этот символ на руке означает, что человек когда-то был цверром и ушёл от нас, но не утратил связи с нашей общиной. Как его звали?

— Джино Спероне.

— Джино? Мальчик Джино, — задумчиво пробормотала гадалка, — я его помню. Он любил зеркала, всё про них рассказывал… и ушёл от нас однажды. Нашёл себе покровительницу — какую-то богатую патрицианку. Говорил, что станет мастером зеркал. Он всегда хотел покинуть гетто.

— Патрицианку? Какую патрицианку?

— Я не знаю, — мама Ленара сгребла карты, смешала их и снова принялась раскладывать. — Мы не спрашиваем. И не удерживаем никого, если кто-то хочет уйти — он уходит. Если кто-то хочет вернуться — он возвращается. Мы свободные люди, синьор. А этот знак — он нужен, чтобы свои тебя узнавали. Но Джино я не видела уже очень-очень давно.

— У вас нет предположений, кто мог попытаться сделать такое? Лепестки, бабочки… Тот, кто делал это, совершал ваш обряд. Или пытался его копировать… повторить, надеясь на удачу. Мне пригодятся любые намёки, — тихо произнёс маэстро. — Если это сделал не кто-то из ваших, то чем быстрее я всё узнаю, тем больше шансов, что сюда не придут жандармы с факелами.

— Я не знаю, синьор, — покачала головой старая цверра, — когда я смотрю в карты, я вижу только тьму. Кто-то потревожил тёмных богов. Вот видите — Луна, но она перевёрнутая. Это всё не то, чем кажется, синьор. Я бы хотела помочь, но большего я не вижу. Не в этот раз. Не сегодня. Сегодня всё покрыто мраком.

— Хорошо, — маэстро встал и, подумав мгновенье, добавил: — спасибо.

— Это ещё не всё…

— Не всё?

Мама Ленара указала на карты и, посмотрев на маэстро снизу вверх, произнесла:

— Я вижу тьму и вокруг вас. И она сгущается. Она идёт за вами. И за ней. И ей лучше было бы остаться здесь, в Марджалетте. Но… тогда вам не найти то, что ищете. Да и она не останется… Так что — берегите её.

Несколько мгновений Райнере смотрел в тёмные глаза гадалки, а потом достал из кармана золотой дукат, бросил прямо на карты и развернулся, чтобы уйти, но замер у самого выхода.

— Кем была её мать? — спросил через плечо, зная, что гадалка верно поймёт его вопрос.

— Никем. Цверрой, как и мы все.

— Я знаю, что это не так. Она не была цверрой по рождению. Я в этом абсолютно уверен. Но у неё есть цверрский дар. Так кем она была? — он обернулся и, указав на карты, добавил: — Мне вы можете сказать. Я не причиню ей зла. Спросите у ваших карт.

Они с гадалкой смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом мама Ленара подобрала золотой и, ловко спрятав его в карман, провела рукой над картами.

— Ещё один золотой, синьор, помог бы мне вспомнить точно, как всё было.

Райнере достал из кармана три золотых монеты и, зажав одну из них между пальцев, медленно положил на стоявшую рядом с гадалкой скамеечку.

— Это было перед самой Ночью Откровений, — произнесла гадалка, оценив монету взглядом. — Мы поплыли за цветами в устье Понталетты. Там берег крутой. Высокий… Там мы её и подобрали, в заливе, почти утонувшую. Женщину с маленькой девочкой, — мама Ленара задумчиво посмотрела на полог шатра, вспоминая давние события. — Как она выжила — непонятно. И девочка тоже. Но мы посчитали, что это знак. Цверрой можно родиться, а можно и стать по велению Светлейшей. Она повенчала эту женщину с водой и оставила её в живых. Она направила туда наши лодки, а значит, такой была её воля. Эта женщина стала нам как сестра. Мы дали ей имя — Росси*, за цвет её волос.

*прим. автора — rosso (ит.) — рыжий

— Как она попала в воду? Там поблизости ведь нет никакого жилья. Она что-нибудь рассказывала?

— Нет. Но мы и не спрашивали.

— Высокий берег у самого устья Понталетты? — задумчиво спросил Райнере. — Во что она была одета, когда вы вытащили её из воды?

— Какая-то чёрная мешковина — балахон или плащ — изодранная в лохмотья, и длинная белая сорочка из грубой холстины. Больше ничего.

— Что же, спасибо, — Райнере положил на скамеечку ещё две монеты и вышел из душного сумрака шатра.

Он не узнал всей правды, но узнал то, что ему нужно.

Райно выбрался на берег и остановился в тени густых зарослей тальника, глядя сквозь ветви на пылающие на поляне костры. Ему никогда не доводилось видеть цверрских танцев…

Он и подумать не мог, насколько такое зрелище может быть завораживающим.

Молодой цверр в красной рубахе стоял в центре круга, и скрипка в его руках рыдала, виртуозно выводя мелодию. И откуда-то из темноты ей вторили мандолины, гитары и звонкий перестук бубнов, а вокруг скрипача в танце медленно двигались девушки в ярких юбках. Скрипка ускоряла темп, и они кружились всё быстрее, то подступая к скрипачу и обдавая его водопадом своих струящихся юбок, то откатываясь, как приливная волна. Браслеты на их руках и ногах позвякивали в такт шагам, волосы струились по плечам, и все вместе они были похожи на огромный костёр с танцующими языками пламени. И оторвать взгляд от этого зрелища пестрящих юбок, голых лодыжек, мелькающих то тут, то там, и летящих в танце волос было невозможно. Скрипка надрывалась и танец становился всё быстрее и быстрее, а окружающие танцовщиц люди хлопали в ладоши, поддерживая ускоряющийся ритм.

Дамиану Райно узнал по волосам. Она была среди девушек, окруживших скрипача, и выхватив взглядом её рыжие локоны, он уже не терял их из виду. Смотрел на то, как она двигается в круге танцующих. На её руки, то взлетающие вверх, то подхватывающие широкую красную юбку, на её бёдра, подпоясанные чёрным платком с бахромой из бисера, и пальцы неодолимо хотели схватить карандаш и запечатлеть всё это. Токую талию и запрокинутую голову, струящиеся по плечам локоны и эту страсть, с которой она кружилась, забыв обо всём на свете…

Он закрыл глаза на мгновенье, удерживая этот образ и понимая, что сегодня он точно не будет спать. Он возьмёт альбом и карандаши, уйдёт на террасу и снова нарушит обещание, данное себе много лет назад. Последние дни он уже столько раз его нарушал! И хотя он всё ещё пытался останавливать себя: мял бумагу с набросками и швырял её в камин, рисовал только фигуру, без лица, но…

К дьяволу всё!

Желание нарисовать её портрет, настоящий портрет, с этим манящим игривым взглядом, лукавой усмешкой и родинкой над губой, стало совершенно невыносимым.

Танец закончился надрывным плачем скрипки, оборвался на самой высокой ноте, и девушки опустились на траву, словно бабочки: колокола ярких юбок взлетели и опали вокруг них крыльями. Музыка стихла, к девушкам шагнули мужчины, набрасывая кому-то из них на плечи свои джакки. И когда один из мужчин подошёл к Дамиане и сделал то же самое, Райно почувствовал, как сломалась ветка под его пальцами и что-то жгучее и неприятное разлилось в груди.

Чего он тут застыл? У него есть и более важные дела!

Он хотел уйти, но не мог. Следил за тем, как Дамиана рассмеялась, запрокинув голову, а потом помотала ей отрицательно, сняла джакку и протянула мужчине обратно, и Райно увидел, что некоторые девушки сделали то же самое.

И только когда явно разочарованный мужчина отошёл, Райно отступил назад, видя, что Дамиана направилась прямо к нему. Ему не хотелось, чтобы она застигла его за подглядыванием, и он вернулся на пирс, к лодке мамы Ленары. Всё равно он не знает, куда идти, и всё что ему остаётся — ждать, когда Дамиана за ним придёт.

Она вынырнула из-под нависающих ветвей, держа одной руке глиняную бутылку в ивовой оплётке, а в другой какое-то блюдо, и подошла к нему со словами:

— Вы уже всё? Узнали, что нужно?

Фонарь на носу лодки освещал её раскрасневшееся лицо, и видно было, как она бурно дышит после танца, как блестят её глаза и волосы разметались по плечам, а полуоткрытые губы всё ещё жадно ловят воздух. Ему показалось, что он ощущает жар, исходящий от её тела, и его собственное тело откликнулось на этот жар так некстати вспыхнувшим, невыносимо острым желанием.

— Да… мы закончили, — ответил он хрипло и перевёл взгляд на тарелку в её руках, сделанную из болотолиста, тарелку, на которой лежала какая-то еда. — Что это?

Лишь бы не смотреть на её оголённые плечи и полуоткрытые губы…

— Это? — переспросила она с усмешкой. — Это особенный деликатес, маэстро. Запечённый в глине ёж с розмарином. Попробуйте. Есть его нужно пальцами, непременно их облизывая, чтобы оценить нежнейший вкус мяса с оттенками дыма и тонкой ноткой глины, — добавила она нарочито менторским тоном:- Ешьте мелкими кусочками, ёж должен таять на языке, создавая предвкушение, а розмарин…

— Ёж?! — Райно недоумённо посмотрел на Дамиану.

И она вдруг расхохоталась, запрокинув голову и отбрасывая с плеч волосы.

— Ах, ну да… Отомстили за «синьору оленину»? — спросил маэстро, усмехнувшись в ответ.

Миа вытерла выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони.

— А вы поверили, что это ёж? Впрочем, цверры действительно едят и ежей, если… нет ничего другого, — ответила она, протягивая Райно бутылку. — Но это не ёж. Это каро — свинина на углях. Попробуйте — на вкус это не так ужасно, как на вид. А в бутылке кьянти. И вот ещё лепёшка. Обещаю, вы не умрёте от этой еды. Конечно, это не маэстро суп и не синьора оленина, и распалить предвкушение и что-то там ещё это блюдо вряд ли сможет, но голодным отсюда вы точно не уйдёте!

Дамиана присела на лежащее на берегу бревно и Райно сел рядом, а между ними разместились еда и вино.

— Вы правы, на вкус это не так ужасно, как на вид, — произнёс Райно, попробовав кусочек мяса. — Кости, как я понимаю, можно бросать прямо в кусты?

— Вы всё схватываете на лету, маэстро, — ответила Дамиана. — Хрустальных бокалов нет, так что вино придётся пить прямо из горлышка. В приличных домах, конечно, это ужасно неприлично, но мы ведь и не в доме, верно? Руки можно помыть прямо здесь, — она наклонилась к воде и провела по ней пальцами. — А эти листья сойдёт за салфетки.

— Я вижу, вы ничего не забыли из моих уроков, — ответил Райно, понимая, что ещё утром и подумать не мог о таком.

О том, что он будет сидеть в Марджалетте на бревне, прямо посреди цверрского праздника, есть руками бог знает как приготовленное мясо и пить дешёвое вино. Не самое плохое, конечно, вино, и судя по всему, добытое каким-то не совсем законным способом. А главное, что всё это будет казаться ему абсолютно нормальным.

— Такое разве забудешь! — воскликнула Дамиана и, повернувшись к нему, произнесла, внезапно став совершенно серьёзной: — Я должна вам кое-что рассказать. Вот, возьмите… цветок у меня в волосах.

Она наклонилась к нему, и Райно ополоснув руки, осторожно вытащил запутавшуюся в волосах магнолию. И не смог удержаться, пропустил прядь волос между пальцами. И лучше бы он не прикасался к ней совсем, потому что хотелось не убирать руку, а наоборот, хотелось зарыться пальцами в эти локоны, приподнять голову и…

— Видите? — Миа выпрямилась и указала на цветок рукой. — Именно эти цветы собирают цверры для своего праздника. Какие лепестки были вокруг убитых девушек? Такие?

— Нет. Точно не такие. Больше этих и ярко-жёлтые, почти оранжевые, — ответил Райно, разглядывая цветок.

— Я так и думала! Это королевские магнолии, а они растут только в саду Дворца Дожей! Значит, это не цверры помогали убийце! — воскликнула Миа и оглянулась, чтобы убедиться, что её никто не услышал. — За этими цветами цверры плавают на другую сторону лагуны. Ну и пару деревьев растёт тут неподалёку, так что никто бы из наших не полез в сад Дворца Дожей — это ведь очень опасно! Сад же охраняется!

— Возможно, вы правы, — ответил Райно задумчиво разглядывая длинные узкие лепестки.

— А что сказала мама Ленара? — осторожно спросила Дамиана.

Райно посмотрел на неё и ответил, решительно отбрасывая цветок:

— Она сказала, что вам, монна Росси, нужно закончить начатое — вернуться в палаццо Скалигеров и помочь найти настоящего убийцу, — ответил Райно и встал. — Нам пора.

— Она так и сказала? — спросила Миа, поднимаясь. — И это всё?

— Можете спросить у неё сами. И поторопитесь, скоро начнётся дождь.

Райно больше не хотел оставаться здесь.

В Марджалетте всё становилось зыбким, точно таким же, как почва этого острова, сплетённая из ила и корней тальника. Здесь размывались границы дозволенного и условности, рушились планы, и всё, что было неправильным, внезапно становилось единственно возможным.

Он посмотрел на Дамиану и понял, что вот такая, как сейчас, не скованная условностями мира патрициев и их правилами поведения, она для него выглядит невероятно притягательной. Хотя… и в платье патрицианки она тоже выглядит невероятно притягательной…

И даже без платья…

Проклятье!

А здесь она в опасности. Если у Лоренцо не останется вариантов — он обвинит во всём цверров, и тогда оставаться здесь ей никак нельзя. И хотя мама Ленара сказала, что рядом с ним ей тоже грозит опасность, но в палаццо Скалиегров он сможет её защитить, а в Марджалетте нет. Так что для них лучший выход — поймать убийцу. И быстро.

Когда они спустились в лодку и Жильо радостно схватился за вёсла, стараясь быстрее убраться из Марджалетты, Райно подумал, что Лоренцо был прав. Дамиана, если всё, что он узнал и понял о ней, правда, — эта девушка шанс для его брата. Осталось лишь проверить его догадку о том, как она и её мать однажды оказались в море, в устье Понталетты. А потом…

Потом он, прежде всего, обязан подумать об интересах семьи. И он должен Лоренцо…

Но будь он проклят, если мысль о том, что она достанется Лоренцо, не жжёт его калёным железом! Ну не может же он второй раз совершить одну и ту же ошибку!

Он патриций, она гадалка из гетто…

И он просто дурак, если снова перейдёт дорогу Лоренцо!

— Так вы больше не считаете, что это сделали цверры? — спросила Дамиана, когда они отплыли от острова.

Впереди двигалась другая лодка, за которой им велели следовать, чтобы выбраться из хитросплетения узких протоков, и её фонарь маячил в темноте тусклым пятном.

— Я думаю, что об этом обряде кому-то рассказал Джино Спероне. Кому-то из патрициев, — ответил Райно негромко, — потому что всё сходится к одному: кто бы ни был заказчик этих убийств — это могущественный человек. А фальшивый доктор и Джино — его помощники. Эта женщина из ваших видений, возможно, это она соучастник. Обряд, как сказала мама Ленара — многолик. Жизнь, здоровье, красота, удача — мы пока не знаем, что именно хотели получить от этих девушек. Но, думаю, завтрашний день прольёт на это свет.

— А что сказал архитектор? — спросила Дамиана.

— Скорее всего, кирпичная кладка, которую вы видели, использовалась при строительстве зданий на острове Повильи. И учитывая, что там и скончался доктор Гольдони, выходец оттуда и есть наш убийца. Возможно это кто-то, кто работал с доктором Гольдони там.

— С острова Повильи?! О, Серениссима! — воскликнула Дамиана. — Какой ужас!

— И что вас так напугало? — удивился Райно.

— Вот уж если где и обитает тьма, так это там! — произнесла Дамиана глухо. — Это плохое место. Проклятое. В Марджалетте о нём болтают всякое. И там сумасшедший дом!

— И завтра мы с вами его посетим, — добавил Райно с усмешкой.

— Посетим?! Да ни за что! Ну уж нет! Это без меня, — воскликнула она, как отрезала.

Эта девушка не боится жить в Марджалетте, но боится какой-то тьмы и сумасшедшего дома? Немыслимо!

— Неужели струсили, монна Росси? — спросил маэстро с деланым удивлением.

— Ещё чего!

— А я думаю, что струсили. Вы не боитесь есть ежей, но боитесь сумасшедшего дома, которого никогда не видели? — с усмешкой спросил Райно.

— Скажете тоже! То ежи, а то проклятое место! — ответила Дамиана, рассмеявшись.

— И в самом деле, разница огромная! — Райно улыбнулся и добавил, будто успокаивая: — В страхе нет ничего зазорного. Страх — чувство, не зависящее от нашего желания, но вам не нужно бояться. Вы ведь будете со мной. А со мной с вами ничего не случится, я вам обещаю. Как вы там говорили про остров Мурано? Со стеклодувами сладить не сложнее, чем с торговцами? Поверьте, с пациентами больницы справиться будет ещё проще!

Она не ответила, и в темноте он не смог разглядеть выражение её лица. Первые капли дождя ударили по бортам лодки, а Райно так надеялся, что дождь начнётся после полуночи.

— А где ваш плащ, монна Росси?

— Э-э-э, не знаю. Где-то остался, — тихо ответила она из темноты.

— Вы же промокнете…

Райно достал дождевой плащ, который взял с собой, предполагая, как раз такой случай, развернул его, ухватив за один край, а другой протянул Дамиане.

— Идите сюда, садитесь поближе. И вот, держите. Нам должно хватить его на двоих.

Миа осторожно подвинулась к маэстро и взялась за полу плаща.

О-ля-ля! Сегодня просто день чудес! Начиная с гадания у мамы Ленары и заканчивая вот этим плащом.

Хотя от мамы Ленары она, конечно, ждала большего. Но старая цверра сегодня была очень неразговорчива. Уже стемнело, когда она позвала Дамиану к себе и взялась за колоду карт.

— Что означает, когда четыре королевы выпадают вот так, все вместе? — Миа поджала под себя ноги и натянула юбку на колени, сидя перед старой гадалкой. — Что это за силы?

Мама Ленара разложила карты и долго смотрела на них, покачиваясь всем телом, словно в трансе, и держа в руках трубку.

— Это не силы, милая. Четыре королевы, что выпали тебе — это четыре женщины. Не все они живы… не все… но все они хотели одного и того же. Видишь, — мама Ленара ткнула морщинистым пальцем в карты, — ты в центре. И ты знаешь, чего они хотели — так говорят карты.

— Но я даже не знаю, кто они! — воскликнула Миа. — И понятия не имею, чего от меня хотят какие-то мёртвые женщины!

— Это пока скрыто во тьме… Но они тянут тебя в разные стороны. И вот, видишь: Луна и Филин, и обе они перевёрнутые. Всё это не то, чем кажется.

Мама Ленара перевернула карту и Миа внутренне замерла. Смерть. И рядом Король Воды.

— Вот то, чего тебе нужно опасаться, — гадалка указала трубкой на короля. — Мужчина, речи которого подобны изменчивой воде. Король, который прячет своё лицо под маской, и чьи намерения тебе неизвестны. Я повсюду вижу тьму, и она собирается вокруг тебя. Этого ты должна опасаться. Этого! Этот мужчина ведёт тебя прямиком во тьму. И в нём твоя погибель.

— Я видела эту тьму. Но я не понимаю: что она такое? — спросила Миа, перейдя внезапно на шёпот.

— Тьма — это древние боги… Есть тьма и есть свет. Есть тёмные боги и светлые. И есть те, кто слышат их голоса — древняя кровь. От человека зависит, чьи голоса он захочет услышать, чьими посулами соблазнится, — мама Ленара говорила нараспев, будто во сне. — И очень часто древняя кровь ведёт к безумию: если ты хочешь слышать голоса тёмных богов, если прислушаешься, — она коснулась пальцами висков, — они проникнут сюда, и однажды ты сойдёшь с ума. Потому цверры всегда и взывают к Светлейшей. Она — наш посредник между людьми и богами. Она не даёт нам сойти с ума, прикоснувшись напрямую к силе богов. Ведь люди слишком слабы, они как лепестки магнолии, а боги — это костёр. И те, кто напрямую призывают богов, должны быть чисты помыслами, или однажды сгорят в этом пламени — сойдут с ума. Нужно понимать цену того, что ты просишь у богов. Всё имеет цену, милая! Всё… Ведь желания и призывы всегда достигают ушей тех, кому предназначены, даже если мы думаем, что нас никто не слышит. Хочешь кому-то смерти и твоё желание попадёт к тёмным богам, но потом они потребуют плату… А люди редко хотят чего-то иного, чем отнять чужое.

— То есть… кто-то обратился к тёмным богам и пожелал моей смерти? — спросила Миа охрипшим голосом и почему-то вдруг вспомнила Марчеллу.

Хотя вряд ли та может достучаться до древних богов своими молитвами.

— Может, и так. А может, и нет. Карты не дают прямого ответа. Тут всё зыбко, может это даже не один человек…

Не один?!

— От чего меня хотела защитить моя мать? — спросила Миа, глядя на старую цверру. — В прошлый раз ты говорила — не время. Но теперь время пришло. Что за тайну она скрывала? Она ведь не была цверрой, так кем она была? От кого бежала?

Мама Ленара одним движением собрала карты в колоду и сунула их под маленькую подушку, а сама, задумчиво затянувшись, выпустила облако табачного дыма из трубки.

— Мы подобрали её в море, в устье Понталленты, примерно в это же время, перед Ночью Откровений. Тебя и её. Да… Помню… Тёплая была весна… Я её спасла, вернула к жизни с помощью обряда. И мы поселили её здесь. Мы ведь ни о чём не спрашиваем, тут у всех свои тайны. От кого она бежала, я не знаю. Но перед тем, как исчезнуть навсегда, в ночь перед этим, она приходила ко мне. И я ей гадала. Ей выпали в тот раз плохие карты. Очень плохие! И тогда она попросила меня сделать всё, чтобы тебя защитить. И я сделала. Но видно, в эту ночь пришло и твоё время… Твоя мать сказала, как придёт время, сказать тебе, чтобы ответы ты искала в её тайнике. Она сказала, ты знаешь где.

Да. Она знает. Это тайник в склепе.

Вот только тот тайник пуст. Там нет ничего, кроме вещей самой Дамианы…

— Как мне узнать, чего они хотели от меня? Эти королевы? — спросила Миа напоследок.

— Ты должна слушать только себя, своё сердце, — мама Ленара приложила руку к груди. — Что оно подскажет тебе, то и правильно. Видишь, везде неопределённость и вокруг тьма. Карты говорят, что это твой путь — пройти через тьму. И тут только сердце помогает. Слушай подсказки Светлейшей, да пребудет её свет в твоём сердце.

Миа слушала и ничего не понимала. Нет хуже предсказания, чем слушать своё сердце. Она и сама так говорит каждой второй женщине на гадании. Любую глупость потом можно оправдать собственными сердечными желаниями, которых у каждой женщины в день по сто штук! А ей не это нужно сейчас! Сейчас на её сердечные желания полагаться никак нельзя. Потому что они совсем, совсем… запутанные.

Утром она хотела сбежать в Марджалетту — и вот она здесь. Но думает только об одном… о том…

Думает она о том, чтобы маэстро от мамы Ленары ничего путного не узнал. И чтобы снова обратился за помощью к ней. К Дамиане. И это… глупо?

И это глупо, да!

Потому что с утра ей хотелось выпрыгнуть в окно и сбежать из палаццо Скалигеров, а к вечеру она места себе не находила, думая о том, хватит ли маэстро смелости и безрассудства, чтобы явиться в Марджалетту!

А ему хватило и того, и другого.

И когда он позвал, она села в лодку и поплыла с ним обратно, не сказав ни слова. Забыв о том, что ему, наверное, нужен только её дар и что верить патрициям — последнее дело. Подумала только, что может, он соврал о том, что именно сказала мама Ленара. Надо было проверить, но…

Но если слушать треклятое сердце, как и велели карты, то оно и радо тому, что она сейчас плывёт обратно. И оно не собирается ничего проверять.

А после слов маэстро: «Вы ведь будете со мной. А со мной с вами ничего не случится, я вам обещаю», оно и вовсе бьётся через раз.

О, Серениссима! Нет, Дамиана, нет! Не будь дурой и каракатицей! Слушать сердце — это последнее дело! Разве не хватило тебе Рикардо Барнезе?! Разве выживешь в гетто, думая только сердцем?!

Впереди Жильо работал вёслами и напевал себе под нос какую-то заунывную баркаролу. Фонарь на носу лодки поскрипывал, покачиваясь на поворотах, и пятно света металось, выхватывая из темноты то корни, то коряги, то длинные ветви тальника, лежащие на воде.

Пока они плыли в дебрях Марджалетты, мокрые ветви касались плаща и бортов лодки, сучья скребли по днищу… А Миа ощущала только, как дождевые капли падают на толстую кожу плаща, а ещё…

… как близко к её руке лежит рука маэстро. Так близко, что они слегка соприкасаются тыльными сторонами. Совсем чуть-чуть, но и этого прикосновения достаточно. И ей кажется, что это от него исходит невыносимый жар, как от печи. Но он не обжигает, нет. Это даже приятно — ощущать вот так рядом его руку и исходящее от него тепло. Сидеть рядом с ним. Она ощущает невидимое притяжение, такое сильное, как будто они две ветви тальника, разведённые в разные стороны и натянутые до предела. Между ними висит такая напряжённая звенящая тишина, что, если бы не дождь, от неё можно было бы просто оглохнуть. И почему-то кажется, что ещё немного и маэстро обнимет её за плечо, потому что сидеть вот так под одним плащом, удерживая его над собой и отстраняясь друг от друга, ужасно неудобно.

Но нет… Всё это просто кьянти… И темнота… И дождь…

Она гадалка из гетто, он патриций…

Маэстро её не обнимет. Он слишком воспитан для такой бестактности. А она просто немного пьяна и испугана… и слишком глупа, потому что думает об этом!

Лодка бесшумно скользила по чёрной воде, и мимо в безмолвии проплывали тёмные дома с редкими пятнами светящихся окон. Дождь шлёпал по воде и всё смешалось в этой непроглядной темноте: небо и земля, набережные, стены, крыши. И любой человек в такую погоду хотел бы только одного: побыстрее оказаться в своём доме. В тепле, а она…

… а она хотела, чтобы это путешествие длилось и длилось…

— Так мама Ленара не знает, кто проводит этот обряд? — спросила Миа, чтобы как-то нарушить напряжённую тишину между ними и отогнать навязчивые мысли об объятиях.

— Не знает, — ответил маэстро, и голос его прозвучат как-то хрипло. — Но у меня есть подозрения насчёт той женщины в красном бархате, которую вы видели в подвале.

— Вы думаете это она? Убийца — женщина? — удивлённо спросила Миа.

— Не совсем. Но она явно имеет к этому какое-то отношение. Судя по её наряду и украшениям — это патрицианка. И завтра мне понадобится вся ваша наблюдательность и ваше предвидение, чтобы определить, кто она такая.

— И как я это определю?

— Человек, вещь или место? Так вы говорили, — в голосе маэстро послышалась усмешка. — В этот раз будет человек. Если и искать где-то богатую патрицианку, так это в театре. И завтра мы с вами туда пойдём.

— В театр?!

— В театр.

— О, Серениссима! С утра в сумасшедший дом, а к вечеру в театр?! — воскликнула Дамиана.

— Вам не нравится насыщенная событиями жизнь, маэсса О'Мелья? — спросил маэстро и, хотя лица его не было видно, нетрудно догадаться, что он над ней подтрунивал. — Я полагал, что цверры легки на подъём, так не разочаровывайте меня. Сомневаюсь, что вы когда-нибудь бывали в театре.

— О! Никаких проблем, маэстро Л'Омбре, в театр так в театр, — рассмеялась она в ответ. — Когда ещё представится случай вот так запросто побывать в театре! На острове стекольщиков и в больнице святой Лючии мы уже были, завтра сумасшедшей доме и театр! У нас с вами и правда насыщенная жизнь! И раз уж на то пошло, то не могли бы вы одолжить мне Пабло и его лодку? Мне завтра нужно побывать ещё в одном месте.

— В каком?

— Э-э-э, на кладбище Санта-Мария.

— И что вы забыли на этом кладбище?

— Ну… Почтить память своих родственников, что же ещё!

— Не держите меня за дурака, маэсса О'Мелья, цверры, насколько мне известно, сжигают умерших, а не хоронят на кладбище Санта-Мария. Я, конечно, дам вам Пабло, но лучше бы мне знать, зачем вам понадобилось туда наведаться. Когда я говорил про насыщенную событиями жизнь, я не имел ввиду посещение ещё и кладбищ.

— У меня там тайник, — пожала она плечами, — немного денег, украшения. После того, как мою лавку разграбили, пришлось всё там спрятать. Надо же мне приодеться к посещению театра!

Она услышала короткий смешок маэстро, и ей показалось, что его рука чуть придвинулась к её руке, как будто он хотел коснуться её пальцами.

— Приодеться? Хм… Хорошо, маэсса О'Мелья, я дам вам Пабло.

Как-то он быстро согласился… И никаких тебе насмешек и намёков…

— Так что сказала вдова Гольдони? — спросила Миа.

Без движения её рука на перекладине лодки совсем затекла, но она боялась её отодвинуть или…

… не хотела. Как будто этим движением могла разрушить возникшее между ними облако странного тепла.

— Это мы узнаем, когда вернёмся, осталось недолго.

Лодка повернула на Гранд-канал, и дождь усилился. Ближе к выходу из акватории Сан-Себастьян ветер стал сильнее, дул порывами, нагоняя волну по широкому каналу, и норовил швырнуть косые струи дождя прямо под плащ. Сразу стало холоднее, и Миа поёжилась.

— Вы замёрзли?

Маэстро чуть отодвинулся и, стянув плащ со своего плеча, полностью набросил его на Дамиану.

— Держите…

— А вы? Вы же промокнете!

— Ничего страшного.

— Но…

Она хотела возразить и снова протянуть ему вторую полу плаща, но он не дал. Натянул ей на голову капюшон и, запахнув полы плаща, ловко затянул завязки под подбородком, а сам встал и перебрался поближе к Жильо.

— Клятый чирокко! — пробормотал прианец, налегая на вёсла, и подведя лодку к причалу палаццо Скалигеров, с силой ударил веслом по колокольчику.

Пока он швартовал лодку, на причал выбежали слуга и мессер Оттавио. А за ними показалась и монна Джованна, кудахча, как курица, и держа над головой плащ. Они удивлённо смотрели то на промокшего маэстро, то на Дамиану, и по их лицам было видно, что они совершенно ничего не понимают. Наверное, такое странное поведение их хозяина не укладывалось ни в какие рамки, и именно поэтому мессер Оттавио опомнился и подал руку лишь тогда, когда маэстро уже выбрался на причал.

— Монна Росси, — маэстро потеснил дворецкого и сам протянул ей руку.

Ветер гнал волну, и вода уже поднялась, залив пару ступеней. Косой дождь бил в лицо и, взбираясь на причал, Миа наступила на полу плаща и упала бы в канал, если бы не маэстро. Он с неожиданной ловкостью, крепко ухватил её за руку, потянул на себя и обнял за талию, поймав балансирующей на самом краю причала. И удержал, на мгновенье прижимая к себе и отступая назад. Но тут же отпустил со словами:

— Э-э-э, монна Росси! Не хотелось бы звать Пабло с багром и вылавливать вас из канала.

Он улыбнулся, стирая ладонью воду с лица и проводя ей по волосам, и от фонаря над их головой капли на его лице блеснули. В этот момент Дамиане показалось, что он выглядит гораздо моложе, чем она привыкла о нём думать. И его лицо с этой улыбкой, без обычной маски бесстрастности и презрения, это было лицо совсем другого человека, который на какое-то мгновенье открылся перед ней.

— Ах, синьор, вы совсем промокли! — мессер Оттаиво выхватил плащ у монны Джованны и набросил на плечи хозяину. — А ваше колено…

Слуги засуетились, и в тот же миг лицо маэстро снова стало непроницаемым. Он обернулся и начал раздавать указания в своей обычной манере:

— Мессер Оттавио, с чего вы вдруг забыли свои обязанности? Живо проводите нашу гостью в её комнату, она же насквозь промокла. Растопите камин в спальне монны Росси и в кабинете. И найдите сухую одежду. А вы, монна Джованна, распорядитесь насчёт ужина и сделайте нам горячего вина. И быстро! Будьте так добры.