Глава 21. «Зажечься страстью, видя страсть чужую…»
Всё это было для неё в новинку: слушать щебетание портнихи и выбирать платье. Монна Риччи — портниха обшивающая дом Скалигеров и делла Бьянко, прихватила с собой ещё и трёх помощниц, потому что дело было далеко непростым — сшить платье за половину дня. И хотя она привезла множество заготовок, сделанных к карнавалу, окинув Дамиану взглядом, она решительно отшвырнула кипу платьев в сторону и, подняв вверх кисть руки, щёлкнула пальцами.
— Я знаю, что нам нужно! — и торжественно натянула на запястье специальную подушечку с булавками.
А дальше всё завертелось и закрутилось. И такой расторопности Дамиана кажется, вообще никогда и нигде не видела. Монна Риччи достала одну из заготовок, сделанных видимо для какой-то другой синьоры, а может для магазина готового платья, что находится на Гранд-канале, где в витрине выставлены лучшие образцы тканей и манекены с нарядами.
— Ничего лишнего! — воскликнула монна Риччи, безжалостно отпарывая наживлённую оборку. — Банты и рюши нужны только, когда мы хотим что-то спрятать! А что прятать вам? Вам нужно не прятать, а показывать. Всё это долой! Bellissimo! — и она снова щёлкнула пальцами.
Она быстро сняла мерки, наживила платье булавками, и предложила Дамиане примерить, а уже дальше работала булавками прямо на ней.
— Вот так, тут немного уберём, а здесь тоже лишнее, — восклицала она, подкалывая ткань, — у вас чудесная фигура синьора! Всё, что нужно на месте! Я обшиваю не один светлейший дом в Альбиции, а дом Скалигеров скоро уже двадцать пять лет! И скажу, что на вас любое платье село бы идеально!
— Двадцать пять лет? — удивилась Дамиана, глядя на лицо монны Риччи. — Глядя на вас никогда не подумаешь…
— Это потому, что я шью с десяти лет! — рассмеялась монна Риччи. — Я ещё при матушке была помощницей, пуговицы пришивала, бахрому и золотые канты. Старая синьора делла Скала очень любила платья отделывать золотым кантом, и заказов делала о-очень много! И я была бы рада обшивать и новую синьору делла Скала, — она подмигнула Дамиане, взглянув в зеркало, — уж будьте уверены, синьор Лоренцо весьма щедр. И мы так рады, что он, наконец, надумал жениться. Этому дому не хватает молодой и весёлой хозяйки, — монна Риччи вздохнула, — покрутитесь, да… Вот так!
— Надумал жениться? — с некоторым сомнением переспросила Дамиана, поворачиваясь перед зеркалом.
Он что же, уже объявил об этом, не дождавшись от неё ответа?!
— Ой, простите синьора! Я знаю, что это секрет, но я так рада, что просто не удержалась! Хотя, это секрет для всех, а от невесты-то, наверное, можно и не скрывать, — она снова подмигнула. — И если у вас есть пожелания по свадебному наряду, то вы мне шепните, а я всё как надо преподнесу синьору Лоренцо. Многие мужчины в этом вопросе совсем не разбираются, для них что парча, что рогожка, они смотрят только на цену. Хотя синьор Лоренцо для синьоры Вероники заказывал наряды охапками, никогда не скупился, так что он будет весьма щедрым мужем…
— Для синьоры Вероники? — у Дамианы даже пальцы похолодели и она осторожно спросила: — А кто такая синьора Вероника?
— Так первая жена синьора Лоренцо. Вы не знали? — монна Риччи бросила короткий взгляд на Дамиану. — Такая трагедия! А я говорила, нельзя брать фату испачканную кровью. Плохой знак…
Дамиана смотрела на помощниц монны Риччи, которые орудовали иголками, подшивая подол платья, и в голове разом собралась мозаика из кусочков.
Так вот в чём всё дело! Маэстро был влюблён в жену своего брата…
О, Серениссима!
И сладкий запах магнолий разлился по комнате с такой силой, словно кто-то расколол склянку духов о мраморный пол…
…Пансион святой Лючии. Покои сестры Агнессы…
Старая ведьма Умберта и рядом с ней Вероника, а на полу, на огромном куске полотна разложена фата невесты. Эту фату, только украшенную камнями и розовым жемчугом, она уже видела раньше, в свой самый первый день в палаццо Скалигеров, когда маэстро и синьор Лоренцо устроили ей экзамен.
Чудесное творение пансионных кружевниц сейчас еще не расшито драгоценностями, а его край испачкан кровью. Кровь, конечно, пытались сводить, но бурое пятно всё равно осталось, глубоко въевшись в переплетение шёлковых нитей.
В углу стоит девочка, видимо одна из кружевниц, что работала над фатой, и её глаза как две плошки полные ужаса, а рядом возвышается старая карга маэсса Ромола с розгой в руке.
— У неё носом кровь пошла, вот всё и изгваздала, дрянь! — и маэсса Ромола бьёт девочку розгой прямо по руками. — Мы всё, что смогли сделали, синьора! Но это же шёлк, боюсь тут уже ничего не исправить.
— Я не надену её! — восклицает Вероника. — Это дурной знак! Надо перенести свадьбу!
— Ещё как наденешь, — шипит Умберта. — Мы не станем переносить свадьбу из-за какой-то там фаты!
— Но это дурной знак! Не будет счастливой жизни!
— У тебя и так её не будет, дурочка! Ты что себе вообразила? — Умберта поворачивается к сестре Агнессе и приказывает, как будто щёлкает бичом: — Все пошли вон! И эту дрянь с собой заберите, — она указывает на девочку, — вышвырните её на улицу. Нам тут не нужна неряха! Чтоб ноги её больше здесь не было! Только выпорите сначала, как следует!
— Да синьора! — сестра Агнесса с готовностью бросается к дверям.
А когда комната пустеет, Умберта поворачивается к Веронике, впивается в её плечи крючковатыми пальцами и произносит тихим голосом, полным яда:
— Ты наденешь фату и сделаешь, как я сказала. Или я отправлю тебя туда, где тебе самое место. Ты всё поняла?
Из прекрасных глаз Вероники начинают капать крупные слёзы и губы дрожат от обиды и страха.
— Но… когда я всё сделаю, я же всё равно останусь женой синьора Лоренцо… — бормочет она.
— Останешься? Возможно… Вопрос — надолго ли? Так что не разочаровывай меня. На фату нашьём побольше жемчуга, Лоренцо щедр, так что не поскупится. А жемчуг потом станет твоим. И ничего не будет видно. Ну же, не реви, — Умберта достаёт из кармана платок и суёт в руки Веронике. — Мы уже почти у цели.
— … а теперь и синьор Райнере женится! Хотя это всё ещё держится втайне, но я слышала, что о помолвке объявят завтра на балу у герцога Ногарола, как раз на открытии карнавала. Не зря мы все молились Мадонне — теперь у нас будет много заказов! Синьоре Беатриче придётся обновить весь гардероб! Две красавицы-невесты в одном доме, какая удача!
Удача?! О, Светлейшая…
Было так больно, как будто она разом проглотила морского ежа, и все его иглы вошли в тело где-то в желудке. И причину этой душевной боли Дамиана понять не могла, потому что… всё ведь так, как и должно быть. А для неё это и правда, небывалая удача…
Тогда почему ей хочется плакать?
Монна Риччи была права. Платье сидело идеально.
Дамиана стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Платье из зелёного шёлкового муара облегало грудь, талию и живот, как вторая кожа и собиралось сзади пышным каскадом. Открытые плечи, переливы ткани и никаких украшений в виде рюшей или бантов.
— Ну вот! Magnifico! — воскликнула монна Риччи, целуя кончики пальцев и пуская поцелуй в сторону отражения. — Эта женщина может покорить кого угодно! Выше нос, mia bella!
Дамиана посмотрела на портниху растерянно, потому что в этот момент подумала, что покорять она хотела бы совсем не того, кого должна. А того, кого должна и покорять не нужно. В утренней суматохе связанной с убийством и новой «бабочкой» она совсем позабыла, что ответ синьору Лоренцо нужно дать уже сегодня вечером. А вечер неумолимо приближался.
И другого ответа, кроме как сказать ему «да», в этом мире не существовало, потому что отказать синьору Лоренцо и покинуть дом Скалигеров — это подписать себе смертный приговор. Но и представить, как он прикасается к ней, было просто какой-то пыткой!
Маэстро вернулся к вечеру, как раз когда монна Риччи уже уходила, а служанка закончила укладывать волосы Дамианы. Она слышала, как маэстро говорил с экономкой, потом видимо ушёл переодеваться, вернулся через какое-то время, а Дамиана места себе не находила от волнения. Бродила по комнате туда-сюда пытаясь успокоиться, но не знала куда деть руки. В этом платье она казалась себе какой-то слишком голой. Беззащитной.
Цверрские женщины не зря вешают себе на грудь так много бус, и тюрбан носят на голове и бёдра повязывают платком. Когда на тебе столько всего, мужчина не смотрит на тебя, представляя совершенно голой. А в этом платье и представлять не надо!
Она знала, что сейчас маэстро на неё посмотрит и оценит её наряд и, кажется этой оценки она боялась больше всего на свете!
С чего бы это?
И она не знала, чего хочет больше: чтобы этот наряд ему понравился или показался просто обычным платьем, достаточным для похода в театр. Поэтому, когда маэстро постучал в дверь, и спросил, можно ли войти, она провела руками по переливающейся ткани, спрятала руки за спину и так и осталась стоять у зеркала, не зная, что делать дальше.
О-ля-ля! Дамиана Росси не может подобрать слов! Ну же, не будь дурой и каракатицей! Ни-че-го не произошло! Он патриций, ты цверра… Он патриций, ты гадалка… Он патриций, ты никто… Это просто работа… Просто работа, Дамиана… За которую тебе заплатили шестьсот дукатов.
— В-входите, — наконец выдавила она из себя, вдохнула поглубже, вздёрнула подбородок, и снова провела руками по платью, чувствуя, как пальцы предательски дрожат, а сердце колотится в груди, как сумасшедшее.
Маэстро вошёл с каким-то свёртком в одной руке и тростью, висящей на запястье другой, и, закрыв за собой дверь, остановился. Ей показалось, он как будто что-то забыл, потому что, посмотрел на неё и тут же отвёл взгляд, и принялся озираться, словно что-то искал.
— Добрый день, монна Росси, — буркнул обыденно, подошёл к креслу и положил на него какой-то свёрток.
Маэстро уже был одет в приличествующий случаю фрак, идеальную рубашку и галстук, и раньше бы она назвала его наряд раздражающе элегантным. Но сейчас, глядя на его профиль, она вдруг так некстати подумала, что маэстро красивый мужчина. И будь она проклята, если это то, о чём она должна думать сейчас!
— Ну что, вы готовы, монна Росси? — спросил маэстро, всё ещё не глядя на неё и не спеша развернул свёрток.
— Как видите! — она развела руками и даже разозлилась от того, что маэстро был занят этим чёртовым свёртком.
Она-то думала, что он заметит её наряд!
Но маэстро глянул через плечо, вскользь и тут же снова отвёл взгляд, как будто там и смотреть было не на что.
Ну вот, Дамиана, а ты боялась произвести слишком сильное впечатление на этот бессердечный кусок льда! Ну и ладно. Ну и хорошо. Ну и плевать. И вообще…
Миа вдохнула и, придав лицу выражение безразличия, какое только смогла, порывисто натянула длинные перчатки, полагающиеся к платью, взяла веер и подошла к креслу.
— О! А это что за ангельский мех? — воскликнула она, глядя на разложенную на кресле белую накидку.
— Это — манто из горностая, — произнёс маэстро выпрямляясь и снова не глядя на Дамиану. — В театр принято надевать меха, монна Росси, поэтому я одолжил его у тёти Перуджио. Так что постарайтесь не заляпать его соусом. Не стоит расстраивать столетнюю тётю.
Маэстро усмехнулся, достал из внутреннего кармана бархатный футляр и открыл. На атласной подкладке лежало ожерелье. И Миа даже застыла, глядя на него. Прозрачные камни, оправленные в золото, блестели и переливались, и сколько оно стоит она не смогла даже предположить. И под впечатлением от увиденного, все обиды на маэстро испарились из головы в то же мгновенье.
— Повернитесь, — произнёс маэстро явно довольный её реакцией и удивлением.
— О, Светлейшая, — пробормотала Миа, послушно поворачиваясь к маэстро спиной, и глядя в зеркало на своё отражение.
Руки маэстро ловко застегнули ожерелье на шее и теперь из зеркала на Дамиану смотрела вовсе не лавочница Миа Росси с рива дель Карбон.
Дамиана Росси не носит меха и бриллианты…
— Ну вот, теперь вы самая настоящая синьора, — произнёс маэстро тихо, склонившись к её уху, и их взгляды в зеркале пересеклись.
Он стоял прямо за её спиной, так что она чувствовала голыми плечами его дыхание и тепло его тела. И от этого тихого голоса и этого тёмного взгляда, сразу стало невыносимо жарко, сердце забилось где-то в горле и внутри всё сжалось в каком-то сладком предвкушении…
…чего?
Пальцы маэстро не спеша провели по ожерелью и медленно скользнули вниз по её плечам, едва касаясь кожи и словно не желая разрывать это прикосновение. И от участившегося дыхания, бриллианты у Дамианы на шее вспыхнули тысячей искр.
Они с маэстро смотрели друг на друга сквозь зеркало, которое стало прозрачнее и светлее от их взглядов, и оно как будто связало их невидимой нитью, не давая отпустить друг друга. И его потемневший взгляд, и это лёгкое прикосновение пальцев, и тишина, повисшая между ними, ударили в голову хмелем, заставив ноги ослабеть и губы дрогнуть, приоткрывшись. И всё, что ей нужно было в это мгновенье, чтобы его ладони просто прижались к её плечам и… больше не отпускали.
О, Серениссима! Да она спятила совсем!
Миа судорожно накрыла ожерелье ладонью и хрипло спросила, гася этот жаркий взгляд:
— Оно… стоит, наверное… я даже не знаю сколько! Наверное… десять тысяч дукатов!
— Триста тысяч дукатов, если точнее, — шепнул маэстро с усмешкой.
— Сколько?! — Дамиана развернулась, обдав его шлейфом своей юбки и голос у неё сорвался. — О, Серениссима! Снимайте его сейчас же! Снимайте! А если я его потеряю? Или… его украдут?! Я… Я не могу его надеть!
— Ещё как можете, — маэстро накинул ей на плечи манто из горностая и ловким движением завязал ленты прямо под подбородком. — Вы идёте в театр монна Росси, как моя гостья… Как моя загадочная гостья, над личностью которой будет ломать голову вся Альбиция. Вы будете сидеть между мной и Лоренцо, и поверьте, весь театр будет смотреть только на вас. Каждая женщина захочет посетить нашу ложу и оставить на вас клеймо своего мнения. А нам ведь это и нужно, верно? Чтобы вы могли всех их рассмотреть. Так что вы должны выглядеть потрясающей, монна Росси, — он подал ей согнутую в локте руку и добавил чуть тише, немного склонив голову: — И вы потрясающе выглядите, Дамиана, чтоб мне пропасть.
Она нервно рассмеялась, снова схватилась за ожерелье, спрятанное под мехом, и вцепилась пальцами в его локоть.
— Но не обольщайтесь, монна Росси, бриллианты тоже тётины, так что не уроните их в канал, — усмехнулся маэстро.
— Я буду беречь их, как святые мощи! — горячо воскликнула Дамиана. — И снять их с меня смогут только вместе с головой.
— Идёмте, в театре нас ждёт Лоренцо и сегодня он сильно не в духе. Не будем его злить, — произнёс маэстро, как-то устало, и повесил трость на запястье другой руки.
И Дамиана подумала отстранённо, что он снова не хромает.
Они вышли на лестницу, и Дамиане всё казалось, что она сейчас наступит на подол своего платья, что оступится и сломает слишком высокий каблук туфель, что ожерелье расстегнётся и соскользнёт, и она этого даже не заметит, а белая накидка слишком белая, и она её непременно испачкает.
— Вы так нервничаете, монна Росси, как будто вас ведут вешать, — чуть усмехнулся маэстро.
— Это платье… и мех… и это ожерелье!
— Это всего лишь платье, всего лишь мех и всего лишь ожерелье, — произнёс маэстро ободряюще, — ничего с ними не случится.
Только сейчас Миа заметила, как странно смотрят на неё мессер Оттавио и монна Джованна, и остальные служанки и слуги, выстроившиеся у причала. Так, как будто им всем только что явилось привидение.
Пабло, подпоясанный новым кушаком, в новой шляпе и красном жакете-болеро, уже стоял у гондолы, поджидая хозяина, но увидев Дамиану даже растерялся.
— Пабло, где твои манеры? — строго спросил маэстро, и Пабло тут же протянул Дамиане руку, помогая спуститься в лодку.
Солнце клонилось к закату, и гондола скользнула по воде, удаляясь от палаццо. Дамиана сидела прямо, как натянутая струна, боясь даже дышать и молчала, потому что ощущала, как маэстро смотрит на неё. Смотрит и тоже молчит. И когда лодка приблизилась к базилике, Миа спросила, чтобы расколоть как-то эту тяжёлую тишину:
— Вы ещё что-нибудь узнали? О «бабочке»? — она перевела взгляд на маэстро и тут же посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.
Куда делась та непринуждённость в их разговорах? Раньше он её раздражал, иногда просто бесил, они ругались, и временами между ними возникала неловкость, но совсем не такая, как сейчас. Почему сейчас она чувствует его взгляд даже кожей? Ощущает, как он медленно скользит по ней, почти прикасаясь и это что-то новое, невыносимо чувственное в его взгляде, от чего она кажется, даже перестаёт слышать окружающий мир. От этого дрожат пальцы, и в губах пульсирует кровь, заставляя их сохнуть. И внутри всё сладко замирает от предвкушения и ожидания чего-то…
…чего ей нет никакого смысла ожидать.
— Доктор Феличе нашёл сходство. У остальных девушек, кроме одной были такие же мозоли, как и у той, что нашли сегодня утром. Я отправил Жильо в пансион, чтобы он отвёз одну из святых сестёр на опознание. Скоро мы узнаем имя этой несчастной, — ответил маэстро негромко.
— Значит, они все были кружевницами? — Дамиана снова взглянула на него.
Разговоры о работе безопасны. Они позволяют отвлечься от ненужных и будоражащих мыслей мыслей. И когда маэстро говорит о делах, он сосредоточен и не смотрит на неё так, что сердце уходит в пятки.
— Возможно. Мы скоро это узнаем.
— И больше ничего нового?
— Вы мне скажите, — произнёс маэстро, глядя на неё внимательно.
И может ей стоило бы рассказать о своём видении, о фате, о всех тех мелких деталях, о которых она умалчивала всё это время, но она не могла. Она не могла заставить себя говорить с маэстро о Веронике. Она не знала эту женщину, но уже кажется ненавидела её всеми фибрами своей души. За что?
За то, что он любил её так сильно. Или… может он всё ещё её любит?
— Ну… У меня-то ничего, — она махнула рукой, — а… я хотела спросить, комната, в которой я сплю… кому она принадлежала? Вы так удивились сегодня утром, обнаружив меня в ней.
— Это была комната нашей матери, — сухо ответил маэстро.
— А что было на стене напротив входа?
— Там висел её портрет. Но Лоренцо почему-то решил предоставить эту комнату вам, монна Росси. Интересно, почему? — спросил маэстро, прожигая её взглядом.
— Не знаю, — она пожала плечами и отвернулась, чувствуя, как под горностаевым мехом ей становится невыносимо жарко, хотя на канале дул холодный ветер.
Неужели синьор Лоренцо сказал брату о том предложении, которое он ей сделал? Но если об этом знает даже монна Риччи…
И внезапно ей стало ужасно стыдно, а что об этом подумает маэстро?
О, Серениссима! Да он же будет её презирать!
А если бы такое предложение ей сделал маэстро, стала бы она раздумывать?
Она почувствовала, как краснеет, и потянула завязки манто, ослабляя узел.
Хватит уже себя грызть Дамиана Винченца Росси! Вон у маэстро есть невеста! Красавица-Беатриче-жемчужина-Альбиции! Зачем тебе его одобрение?! Плевать, что он о тебе подумает! И думает ли? Подумай лучше о своей жизни!
Мех соскользнул на локти и Дамиана поспешно отвернулась, видя, что маэстро сделал то же самое.
Всю оставшуюся дорогу они молчали. И только уже у самого театра, когда Пабло поддержал её за локоть, помогая выбраться на причал, маэстро спросил, подавая ей руку:
— Монна Росси, вы слышали когда-нибудь, кто такой Пигмалион?
— Нет. И кто это? Какой-то патриций? — спросила Миа, ступив на набережную и, запрокинув голову, принялась разглядывать мраморные колонны портика, увенчанные крылатыми львами Альбиции.
— Э-э-э, не совсем, — как-то странно улыбнулся маэстро, подставляя ей локоть. — Идёмте.
— А кто это?
— Неважно…
— Тогда почему вы о нём спросили?
— Да просто так… Просто… хотел сказать, что я его понимаю, — он как-то горько усмехнулся и добавил: — Поторопимся, нас уже ждёт Лоренцо.
Синьор делла Скала встретил их у входа и сердце у Дамианы сжалось в неприятном предчувствии, потому что синьор Лоренцо окинул её именно таким взглядом, которого она и боялась. Маэстро остановился, сдержанно поприветствовал брата, и внезапно взяв Дамиану за руку, подал её Лоренцо со словами:
— Твоя дама, кариссимо. Я присоединюсь к вам позже. Мне нужно нанести пару визитов.
Для Дамианы это было неожиданно и неприятно, оказаться вот так внезапно один на один с синьором Лоренцо. И перед этой громадой театра, отделанного мрамором, с мраморными же львами стерегущими лестницу, Миа почувствовала себя ужасно одинокой и несчастной.
Вот Дамиана Винченца Росси, смотри… На тебе меха и бриллианты и ты идёшь под руку с самим подеста Альбиции… Почему же тебе так хочется зарыдать? Дура ты, дура! И каракатица!
Несколько ступенек, статуи нимф…
Она шла, цепляясь за локоть синьора Лоренцо и думая о том, что пошла сюда ведь только потому, что маэстро попросил её об этом.
Как просто всё было вчера в лодке… Как сложно всё стало сегодня.
Театр был огромен внутри и раньше Дамиане никогда не доводилась здесь бывать. Проплывать мимо да, но даже её самые смелые мечты заканчивались перед этими резными дверями покрытыми позолотой и изображениями ангелов трубящих в горн. А что за ними всегда оставалось тайной. Цверры не ходят в театры…
Красный ковёр заглушил их шаги, пока они торжественно поднимались по широкой лестнице. Нарядные гости кланялись и смотрели на них с нескрываемым любопытством. И в этот момент Дамиана поняла, что именно сделал маэстро только что, вручив её руку синьору Лоренцо. Он уступил её своему брату, чтобы история с Вероникой не повторилась. Во всяком случае в глазах всех этих надменных синьоров.
И у неё было чувство, что её предали.
Да чтоб вам всем пропасть!
Ливрейные слуги распахнули занавеси в ложу Скалигеров и Миа, шагнув внутрь, затаила дыхание.
Голубой потолок обрамляла роспись из танцующих нимф и фавнов. Огромная хрустальная люстра спускалась из центра, и казалось, что в ней горит целая тысяча свечей. Все ложи отделаны красным бархатом, а снаружи по балконам вьётся узор из позолоченных листьев. И запах духов витает вокруг незримым шлейфом опутывая ложи. Повсюду приглушённые голоса и шелест шёлковых платьев…
Величие и красота этого места просто оглушили, обрушились на Дамиану так внезапно, что она даже не заметила, как синьор Лоренцо положил ей руку на талию, помогая опуститься в кресло рядом с собой.
— Вам нравится, монна Росси? — он взял её за руку, поднёс к губам и церемонно поцеловал.
Миа ощутила, как сотни глаз из всех окружающих их лож проследили за этим жестом, так словно это она и синьор Лоренцо только что вышли на сцену этого театра.
— Здесь… очень красиво, — Миа хотела вытащить руку из пальцев синьора Лоренцо, но он не дал.
Лишь кивнул кому-то, приветствуя, и произнёс тихо:
— Не дёргайтесь, монна Росси. Вы должны вести себя непринуждённо, если хотите добиться того, за чем сюда пришли, — он опустился в кресло и положив её руку себе на колено, накрыл своей ладонью.
— Чтобы я вела себя непринуждённо, просто отпустите мою руку, если не хотите, чтобы я прилюдно вас укусила, — прошептала Дамиана, не поворачивая головы. — Думаю, такое здесь не одобрят.
— Здесь нет… Но я не против этого… в принципе. Если захотите. Не конкретно здесь, а когда вы примете моё предложение, — с какой-то игривой иронией произнёс синьор Лоренцо, но ладонь приподнял, освобождая её руку и чуть склонившись, добавил: — Я жду ваш ответ сегодня, монна Росси. И кстати, вы прекрасно выглядите. Пожалуй, я не преувеличу если скажу, что вы примадонна сегодняшнего вечера.
Но Дамиана даже не заметила неприкрытой двусмысленности его намёков, она смотрела в ложу герцога Ногарола. Смотрела, как маэстро разговаривает с какой-то женщиной в полумаске, как целует её руку и ощущала, что не может совладать с собой.
Он привёл её сюда и бросил наедине с Лоренцо! Он целует руки другой женщине… Он…
Это она — альбицийская жемчужина. Прекрасная Беатриче Ногарола. В полумаске и розовом шёлке…
Злость была такой сильной, что Дамиана стиснула пальцы, чтобы себя успокоить. Она не понимала, почему так злится на то, что совершенно естественно для любого патриция.
Маэстро женится на Беатриче Ногарола и он ничего ей не должен!
Она развязала ленты манто, чувствуя, как становится жарко и спустила его с плеч.
Трижды прозвонили колокольчики, зрители стекались на балконы и в партер, рассаживались, и все они, кто исподтишка, а кто открыто, рассматривали ложу Скалигеров. И от этого внезапного внимания, обрушившегося со всех сторон, Дамиана никак не могла заставить себя сделать то, зачем её сюда пригласили. Кажется, впервые в жизни она была так зла и расстроена, но не могла собрать свою злость и превратить её в послание Светлейшей. Вместо этого ей просто хотелось сорвать с себя это ожерелье и манто, швырнуть в зал, убежать в свою лавку и… немного поплакать.
— Райно просил рассказать вам о светлейших домах Альбиции, — Лоренцо снова наклонился к ней. — И пока есть время — слушайте. Напротив нас ложа семьи делла Бьянко. Рядом семьи дель Торре — нашего дожа…
Лоренцо говорил, перечисляя дома, и взгляд Дамианы скользил от одной ложи к другой, ища среди них женщину, которую она видела в подвале. Но это было совершенно бессмысленно. Без помощи Светлейшей её здесь не узнать…
— … не все ещё прибыли. Некоторые появляются только к концу второго акта, а кто-то может прислать только цветы и подарки для примадонны…
Люстра медленно поднялась вверх и исчезла в специальном отверстии купола, погружая зал в полумрак. Прошли слуги, гася остальные свечи. Занавес поднялся, и всё внимание Дамианы перешло к сцене.
Ей нужно успокоиться и тогда у неё всё получится. Просто посидеть в полумраке, глядя на сцену, да и к тому же, когда ещё она сможет узнать, что же такое опера!
В зале стало совсем темно. Декорации на сцене изображали ночную виллу на морском побережье.
— Уверен, вам понадобится бинокль, — услышала она прямо над ухом голос маэстро и его рука коснулась её локтя. — Держите.
Дамиана даже не заметила, как он оказался в ложе, вошёл совершенно бесшумно и сел прямо позади её левого плеча, скрывшись в полумраке. Она взяла бинокль и посмотрела на сцену. Представление начиналось…
— Вы что-нибудь заметили? — спросил маэстро негромко. — Кого-нибудь?
— Пока нет, — ответила Миа, разглядывая сцену.
— Здесь сегодня собрались почти все — закрытие сезона. Думаю, нам повезёт…
Он пришёл и ей как-то сразу стало спокойнее.
— Жаль, я не понимаю этот язык, — произнесла Миа, слушая первую арию.
— Это староальбицийский. Язык молитв, опер и любовных сонетов, — усмехнулся маэстро и перешёл почти на шёпот. — И хотя говорить в опере неприлично…
Он придвинулся ещё ближе, настолько, что Дамиана ощутила его тепло, и горько-хвойный аромат и от осознания того, что маэстро находится от неё так близко, почти касаясь её оголённого плеча, её окатило волной странного тепла. Она медленно стянула с рук и перчатки…
— Эта опера о сословном неравенстве. Главные герои: прекрасная вдова — графиня и её секретарь, — начал маэстро свой рассказ. — В душе графини идёт постоянная борьба между любовью и законами общества. Пытаясь спрятать страсть под маской холодности и безразличия, она слушает то доводы рассудка, то голос сердца и мучает тем самым и себя и своего возлюбленного…
— Вот как? — прошептала Дамиана, ощущая, как становится невыносимо жарко.
Она повела плечами, полностью освобождаясь от манто, вытащила его из-за спины и бросила на соседнее пустое кресло. И тут же пожалела об этом, потому что голые плечи ощущали теперь всё, даже дыхание маэстро, которое касалось их, когда он наклонялся слишком близко…
— Но поначалу, она обращает на него внимание лишь потому, что он собирается жениться за другой.
— А что же он? — спросила Миа с замиранием сердца.
— Сначала он уверен, что она просто изводит его, ради шутки, — прошептал маэстро, едва не касаясь губами её волос. — Но потом он постепенно влюбляется в неё также сильно, как и она в него…
Сердце пропустило удар, пальцы тискали несчастные перчатки, и впервые в жизни Миа поняла зачем знатным дамам нужен веер.
— Графиня пишет письмо, в котором пытается объяснить свои чувства и спрашивает его мнение по поводу того, как оно написано. Она выдаёт его за письмо своей подруги, надеясь, выяснить его мнение, — прошептал маэстро. — Они оба играют в такую игру, делают вид, что говорят о чьих-то чужих чувствах…
Ей было нечем дышать. Она сидела замерев, чувствуя, как его рука легла на подлокотник кресла рядом с её рукой. Совсем рядом, почти касаясь…
— А о чём они поют сейчас? — спросила Дамиана, чтобы хоть как-то скрыть своё волнение.
— Я вам переведу.
«Зажечься страстью, видя страсть чужую
И ревновать, ещё не полюбив…
Хоть бог любви хитёр и прихотлив,
Он вряд ли хитрость измышлял такую!
Я потому люблю, что я ревную,
Терзаясь тем, что рок несправедлив.
Ведь я — красивей, а меня забыв
Он нежным счастьем наградил другую…»*
(*прим. автора — из комедии Лопе де Вега «Собака на сене»)
Ей кажется, что его голос растворяется в воздухе каким-то сладким ядом, совсем как аромат магнолии, как опиумный дурман. А она вдыхает его жадно, и он, попадая в лёгкие, растекается оттуда по венам, опутывает тело и разум, и подчиняет себе. Совсем как в старой сказке о волшебной флейте…
Он говорит, а она слушает его, кажется самим сердцем. И щека горит, ощущая, как он близко, как его дыхание касается её, и его присутствие почти осязаемо и от этого невыносимо. Ей душно даже в этом платье, и когда пуговицы его рубашки касаются кожи на её плече, ей кажется, будто это капли горячего воска, так остро и жарко от этого прикосновения. А эти слова… Почему ей кажется, что говорит он совсем не об опере?
И всё внутри замирает от них, и там, где ещё недавно жгло от невыносимой душевной боли, сейчас всё сворачивается сладким клубком желания.
И если бы они были здесь одни… И если бы всё было возможно… Если бы он взял её за руку вот так же, как синьор Лоренцо… Она бы не выдернула руки.
Она хотела ощутить это прикосновение. Ещё с того момента, как он надел на неё ожерелье… Нет, даже раньше… Вчерашней ночью в лодке, когда он набросил на неё свой плащ и его рука лежала рядом с её рукой вот так, как сейчас… Ей хочется этих прикосновений прямо сейчас, ей хочется почувствовать тепло его ладоней… И кажется кровь закипает у неё в жилах от желания и невозможности его осуществить.
— Посмотрите на жену дожа, Дамиана, — прошептал Райно, чуть дотронувшись кончиками пальцев до её локтя, и она даже вздрогнула. Повернула голову и увидела только, что вошедшую в ложу напротив женщину. — Это не она?
— Вы думаете это догаресса?! — хрипло переспросила Миа.
— Тссс… Тише, — шепнул маэстро. — Просто посмотрите.
Миа взглянула в бинокль. Высокая светловолосая женщина. Крупный нос, гордая осанка. Волосы уложены низким валиком почти у шеи. Нет, это не она. Она слишком высокая… Или она? Миа сцепила пальцы и попыталась снова сосредоточиться на своём желании увидеть скрытое и взмолилась к Светлейшей. Но, кажется, сегодня предвидение её покинуло. Или…
… закружилась голова и всё стало так нереально и реально.
Покои синьора Лоренцо. Темнота… Лишь свеча в руках у девушки, которая крадётся с ней к двери, той самой, что скрыта портьерами в углу.
Она достаёт ключ и открывает дверь, а за ней вторую, и вот она уже в той комнате, с зарешёченным окном, в которой стоит сейф…
Девушка ставит свечу на один из ящиков, снимает с шеи ключ на цепочке и вставляет в замок.
— Что ты делаешь, Вероника? Что ты здесь делаешь? — голос маэстро заставляет её резко обернуться.
— О, Мадонна! Райно? Как ты меня напугал!
— Так что ты здесь делаешь ночью? — маэстро появляется из темноты. — И откуда у тебя ключ?
— Я… Мне нужно было… Мне дал его Лоренцо…
— Мой брат дал тебе ключ от сокровищницы? Чтобы ты пришла сюда ночью?! — маэстро шагает ей навстречу, загоняя в угол. — Не лги мне, Вероника!
— Как ты смеешь! — она размахивается и бьёт его ладонью по лицу.
Маэстро перехватывает её руку, но она снова хочет ударить его и тогда он перехватывает другую, и с силой прижимает Веронику к сейфу. И какое-то время они смотрят друг другу в глаза и в тишине слышен только звук их тяжёлого дыхания.
— Что ты хотела взять, Вероника? — хрипло спрашивает маэстро.
— Это всё ради тебя, — шепчет она дрожащими губами и в голубых глазах возникают внезапные слёзы. — Я хотела… Ты же говорил… Мы могли бы сбежать куда-нибудь, ты ведь сам предлагал…
— И ты думала что-нибудь отсюда украсть и бежать? Со мной?
Вероника молчит, а потом внезапно подаётся ему навстречу и прижимается к его губам горячим страстным поцелуем. И Дамиана ощущает всё, абсолютно всё, как будто это она стоит там, в душной темноте сокровищницы Скалгеров.
Она хотела ощутить его прикосновения, и теперь она чувствует всё.
Как рушится дамба самоконтроля, словно лёгкий карточный домик… Как маэстро почти со стоном наваливается всем телом, прижимая Веронику к холодной дверце сейфа… Как жадно отвечает на поцелуй… Как слабеет хватка его рук, чтобы тут же превратиться в кольцо страстных объятий… Его ладони лихорадочно скользят по плечам, по спине, сжимают её тело так сильно, словно хотят навсегда впитать в себя это прикосновение. Поглощают его жадно, как пустынная иссохшая почва впитывает первые капли дождя.
Он словно обезумел… Покрывает её всю беспорядочными поцелуями: лицо, шею, грудь… Шепчет её имя снова и снова… Подхватывает на руки…
Свеча, покачнувшись, падает на пол и сокровищница погружается во мрак.
А Дамиана впивается ногтями в собственные ладони изо всех сил, чтобы погасить проклятое видение. И оно тут же гаснет, а в зал опускается люстра с тысячей свечей, потому что закончился первый акт.