Глава 22. Лепестки
В одном маэстро был прав.
«Каждая женщина захочет посетить нашу ложу и оставить на вас клеймо своего мнения…»
Кажется, за время антракта их ложу посетила половина всей Альбиции. Или ей так показалось? Всё время кто-то заходил, её приветствовали, целовали руки, и синьор Лоренцо был крайне галантен и вежлив, он стоял рядом с Дамианой и представлял её всем не иначе как «синьору Росси».
«Нужно сделать из неё хоть какое-то подобие… синьоры…»
И судя по тому, как на неё смотрели дамы, «подобие» точно удалось, Миа чувствовала это по тяжёлым взглядам и фальшивым улыбкам. Слуги принесли вино и как поняла Дамиана, непринуждённая беседа с бокалом в руке была частью определённого ритуала в этом театре. В первом антракте одна половина зрителей ходила в гости к другой, а во втором антракте роли менялись. И то, что их ложу все стремились посетить первыми, говорило о высшей степени любопытства, которое Дамиане удалось пробудить своим появлением.
Во время антракта маэстро ушёл.
Может потому, что у него были какие-то дела или встречи с прекрасными патрицианками, а может потому, что Дамиана резко выдернула свою ладонь из его руки, когда он хотел ей помочь подняться из кресла.
Она одарила его тяжёлым взглядом и быстро натянула перчатки, чтобы не было видно отметин на ладонях, которые оставили её ногти. Миа бы с радостью сослалась на дурноту и вообще ушла куда глаза глядят, если бы не понимание того, что убийцу нужно обязательно найти. Потому что смотреть на маэстро, стоять рядом с ним, слышать его голос после всего, что она увидела, ей было просто невыносимо.
За что ей это наказание? Почему она видит и чувствует всё это? Эту проклятую Веронику и то, как безумно и безоглядно маэстро был в неё влюблён! И был ли? Или всё ещё влюблён? Эти воспоминания, его рисунки…
Дамиана ненавидела её теперь всеми фибрами своей души. И лучше пусть маэстро и близко к ней не подходит! Снова испытать то, что она только что чувствовала — второй раз она этого не выдержит.
Может поэтому Светлейшая и посылает ей эти видения, когда он рядом? Потому что он всё ещё помнит эту Веронику и любит её? И его страдания постоянно тревожат тонкую ткань мира…
«Когда ты страдаешь сам, страдания других людей тебя успокаивают…»
Да чтоб вам пропасть!
Синьор Лоренцо предложил ей пройтись, и она согласилась, выпила немного вина и пошла с ним посмотреть театр. Они останавливались то тут, том, чтобы переброситься приветственными фразами с очередной парой, и все с любопытством разглядывали избранницу старшего Скалигера.
«Как скоро вас можно будет поздравить официально?»
Какой-то усач во фраке многозначительно спросил это чересчур громким шёпотом, и Миа поняла — не только монна Риччи считает её невестой синьора Лоренцо. Именно эту новость сегодня обсуждает весь театр. Никакая она больше ни загадочная гостья, как говорил маэстро.
Она собиралась спросить синьора Лоренцо, как так вышло, что ни у кого уже нет сомнений в том, кто она такая, но плавный изгиб коридора вывел их прямо к группе людей, среди которых Миа без труда узнала прекрасную альбицийскую жемчужину. Беатриче Ногарола стояла рядом с маэстро, и чуть склонив голову, внимательно слушала то, о чём он говорил. И её рука, в розовой кружевной перчатке, лежала на сгибе его локтя. Рядом с ними стояли две пожилые дамы и девочка-подросток. И одного взгляда на то, как близко друг к другу стоят маэстро и Беатриче, было достаточно, чтобы всё понять.
Пара фальшивых улыбок, поклоны, обычные по случаю фразы о закрытии сезона…
Их представили друг другу. Прекрасная Беатриче произнесла пару милых комплиментов, но Дамиана их даже не расслышала. Она смотрела на маэстро, а он на неё. И рука прекрасной Беатриче была красноречивее тысячи слов.
Если бы можно было убежать прямо сейчас — она бы убежала. Но гордость не позволила. И вместо бегства Дамиана лишь улыбнулась синьору Лоренцо, так мило, как только смогла, стараясь ничем не выдать того, что происходило в её душе. А внутри всё смешалось: ревность, обида и злость. Они не давали дышать, сковывали лицо в застывшей гримасе милой улыбки. И когда прозвонили колокольчики, приглашая зрителей занять свои места, Дамиана вздохнула с облегчением.
А едва они вошли в ложу, обернулась и произнесла, может быть даже излишне резко:
— Я согласна на ваше предложение, синьор Лоренцо. Но… с одним условием. Вы женитесь на мне сразу. Я не буду вашей любовницей или содержанкой. Только так.
Синьор Лоренцо прищурился, глядя в её глаза и спросил:
— С чего вдруг такое внезапное решение?
— Это платье, театр, — она провела пальцами по меховому манто, — ангельский мех и бриллианты. Вы правы — этот город может быть моим. Но только не в роли содержанки, которую будут прятать запертой в каком-нибудь поместье, желая получить от неё наследника. «Полюбить, так королеву, проиграть так миллион». Всё или ничего, синьор Лоренцо. Если вы согласны, то и я тоже.
— Надо же, какой деловой подход, монна Росси! А если вы не сможете родить мне наследника?
— Если я не смогу родить вам наследника, что же, наверное, такая у вас судьба, синьор Лоренцо. И тут видимо воля Светлейшей, — жёстко отрезала Дамиана. — Но зато у вас будет молодая жена, на которую так пялится весь этот треклятый театр! И ваша старость не будет такой одинокой.
— О, Мадонна, Святая Дева! — криво усмехнулся Лоренцо. — Да вы ещё циничнее меня!
— Супруги должны подходить друг другу, чтобы брак был счастливым, — пожала она плечами.
— Мне это даже нравится. Ваша смелость, монна Росси. И ваша наглость. Люблю, когда женщина знает, чего хочет. Вот только не надейтесь, что я быстро умру, а вы станете богатой вдовой. Скалигеры живут долго, — он снова посмотрел на неё и снова усмехнулся, как будто заранее знал, что всё так и будет.
А затем взял её за руку и поцеловал, добавив тихо и всё ещё усмехаясь:
— Но я согласен на ваше предложение, монна Росси. А теперь вернёмся к опере.
Вот она и стала невестой синьора Лоренцо.
Дамиана Винченца делла Скала.
Почему бы и нет?
Вот только почему в душе нет никакого триумфа? Почему ей так горько сейчас, что хочется лишь разрыдаться?
Она попросила синьора Лоренцо поменяться с ней креслами, чтобы смотреть на сцену с более удобного места. Так она будет далеко от маэстро, а лучше бы и ещё дальше!
Когда маэстро вернулся, по его лицу, ставшему внезапно отчуждённо-надменным, Миа увидела, что он всё понял.
Но так будет лучше. Для всех.
— Вижу с твоей помощью Лоренцо, монна Росси скоро полюбит оперу, — произнёс маэстро холодно и сед поодаль.
Весь второй акт она пыталась не думать о нём. Она рассматривала ложи синьоров, надеясь узнать патрицианку из своих видений, она пыталась следить за страданиями графини и её возлюбленного, но всё время ощущала, как маэстро то и дело смотрит на неё и не могла найти себе места.
Ей казалось, что и весь театр наблюдает только за их ложей. Липкие холодные взгляды со всех сторон будто щупальца огромного осьминога оплетали всё пространство вокруг… И когда несчастная графиня прощалась со своим возлюбленным, отправляя его в дальнее путешествие, Миа закрыла глаза пытаясь снова воззвать к Светлейшей. Покончить быстрее со всем этим и уйти!
Она собрала все свои силы, всю свою злость, сплела пальцы и закрыла глаза, заставляя мир меняться.
О, Серениссима! Убийца? Кто она? Кто эта женщина?! Если она здесь — покажи мне её!
…играет музыка, повсюду красный бархат…
Театр полон зрителей и в полумраке вида лишь фигура женщины, стоящей где-то за сценой. Её немного прикрывает портьера и поверх зелёного платья наброшен длинный тёмный плащ. На её лице карнавальная маска альбицийской дамы — золотое лицо, обрамлённое фальшивыми локонами.
В преддверие карнавала маски в театре уже не редкость. А рядом с ней мужчина: тёмный плащ, и белая маска под бутафорской треуголкой…
Женщина смотрит в бинокль куда-то в глубину зрительного зала, на ложи бельэтажа и Дамиана внезапно видит себя со стороны. А затем женщина достаёт из-под плаща полураспустившийся бутон жёлтой магнолии и протягивает мужчине…
И тьма сочится из её пальцев…
Миа вздрогнула и открыла глаза.
Музыка гремела и действие оперы подходило к финалу. На сцене воссоединились несчастная графиня и её возлюбленный, а Дамиана почувствовала во рту металлический привкус крови. В голове набатом бился пульс и руки стали совсем ледяными.
— Синьор делла Скала? — раздался позади негромкий голос.
Миа обернулась. В ложу вошёл слуга, поклонился и протянул поднос, на котором стоял бокал вина и бутон жёлтой магнолии.
— Это для синьоры Росси.
Дурнота прошла только тогда, когда гондола, направляемая веслом Пабло, отчалила от набережной. А до этого момента всё для Дамианы будто смешалось в одно финальное действие оперы. Музыка, овации, летящие на сцену цветы…
Зрители кричали «брависсимо», вскакивая с мест, сверху опускалась люстра с тысячей свечей, а Миа сидела оглушённая, будто вокруг неё внезапно образовался огромный пузырь тишины. Она смотрела на этот цветок глазами, полными ужаса, и прижав ладонь ко рту.
Значит, только что она видела не прошлое и не будущее. Она видела настоящее. То, что происходило в этот момент где-то за кулисами. Здесь и сейчас.
Светлейшая услышала её молитвы и показала убийц: мужчину и женщину в масках. И Дамиана была уверена — это те самые люди, что привезли в лодке тело девушки и положили перед зданием базилики. И они совершенно спокойно стояли за кулисами прямо здесь, в театре. И они наблюдали за ней.
Они знают, кто она. А этот цветок…
Этот цветок — послание о том, что она — следующая.
И то, что они совершенно ничего не боялись, отправляя ей такое послание, напугало её едва ли не до обморока. Слишком много видений сегодня, слишком много потрясений!
Маэстро всё понял сразу. Он что-то сказал на ухо Лоренцо, опустился рядом с ней на колено и спросил, что она видела. И Миа сбивчиво рассказала ему всё.
Дальше она запомнила только, как они быстро покинули ложу, не став дожидаться, когда на сцену с поклонами выйдут все артисты. Не стали приветствовать примадонну, а торопливо спустились по лестнице и вышли на набережную, где гостей театра ожидали многочисленные лодки. Но для Дамианы всё происходившее было как в тумане.
Синьор Лоренцо о чём-то тихо говорил с маэстро, а затем остался на причале, сказав, что у него ещё есть незавершённые дела, и Дамиана была этому только рада. Сейчас ей хотелось лишь одного — убраться поскорее из этого места. А ещё лучше — снова сбежать в Марджалетту.
Она куталась в манто, потому что её била дрожь, и смотрела на воду, а маэстро деликатно молчал. И только когда они вошли в палаццо Скалигеров, страх понемногу отступил, зато вернулась злость.
— Идёмте в мой кабинет, монна Росси, — произнёс маэстро спокойно, как будто ничего и не случилось. — Нам нужно поговорить.
Они вошли, маэстро запер дверь, и первое, что сделала Дамиана — стянула с себя манто и швырнула его на кресло. Попыталась снять ожерелье, но застёжка не поддавалась дрожащим пальцам.
— Снимите его с меня! — воскликнула она, нетерпеливо взмахнув руками. — Снимите его сейчас же!
Маэстро подошёл, и она даже вздрогнула, когда его пальцы коснулись её шеи. Но едва замок расстегнулся, она выскользнула из ожерелья, оставив его в руках маэстро, и отступила подальше, к камину.
— Дамиана, послушайте, вам не нужно бояться, — мягко произнёс маэстро, пытаясь, видимо, её успокоить, но она не дала ему договорить.
— Не нужно?! Как это не нужно! Я их видела! Они стояли там, за сценой! И они смотрели прямо на меня! А этот цветок — это послание! Я — следующая! И мне, по-вашему, не нужно бояться?! Да чтоб вам пропасть!
— Здесь вы в безопасности… — твёрдо произнёс маэстро и бросил ожерелье на стол.
— В безопасности?! Только здесь?! А что дальше? Вы сделали из меня приманку! О, Серениссима! Теперь они придут за мной! Нет! Всё, с меня хватит! Я ухожу! Я поплыву в Марджалетту, и прямо сейчас! Дайте мне Пабло или Жильо, или ещё кого-нибудь! Я не хочу здесь оставаться! — огрызнулась Дамиана, проводя ладонями по шее там, где больше не ощущалась тяжесть ожерелья.
— Прямо сейчас? Вы в своём уме, монна Росси? — раздражённо воскликнул маэстро.
— Я более в своём уме, чем когда-либо! — воскликнула она, взмахнув руками. — Там я спрячусь, и никто меня не найдёт!
— А почему вы так уверены, что они вас не найдут? — спросил маэстро, глядя на неё внимательно, и в его голосе прозвучал какой-то отголосок угрозы.
— Знаете, моя мать прекрасно умела прятаться у всех на виду, и делала это не один год!
— И где она теперь? — спросил маэстро, подходя ближе. — Я вас не отпущу никуда. Ни в какую Марджалетту, даже не думайте! Уж точно не сейчас! Я вас запру в комнате, если понадобится, и сам буду охранять. Понятно вам это? — произнёс он совершенно серьёзно. — Лучше расскажите мне — что ещё вы увидели? Мы должны их поймать, вы же понимаете…
— Да ничего больше я не видела! — яростно воскликнула она, не в силах унять своё раздражение.
Маэстро налил ей марсалы и протянул, но она отмахнулась.
— Послушайте, Дамиана, — он поставил бокал на край стола и сделал шаг ей навстречу, — я знаю, что это не так. Я наблюдал за вами. Не нужно ничего скрывать, особенно сейчас. Вот именно сейчас самое время рассказать мне, что именно вы видели. Даже если это чужие тайны… Даже если мои, — добавил он, непроизвольно понизив голос.
— Рассказать, что я видела?! — воскликнула Миа, снова взмахнув руками, и отошла от камина к окну. — Вы в самом деле хотите знать?! Да я каждый раз вижу одно и то же! Одно и тоже раз за разом! Вас и эту проклятую Веронику! Как вы обнимаете её! Как целуете! Как страдаете по ней, да чтоб ей пропасть! Как рисуете её бесконечно! Я вижу её и вас! Везде! В Бари-ле-Мер, и здесь, в палаццо, в храме, и даже в вашей сокровищнице! — она развела руками и сжала их в кулаки. — И я всё это чувствую, как будто я там! А я не хочу на это смотреть! — она взмахнула руками, будто разрезая ладонями воздух. — Не хочу видеть вас с ней! Мне это не нужно, понимаете! Не нужно совсем! Что ещё я вижу? О, Серениссима! Вашу свадьбу с Беатриче Ногарола! Вот что я вижу! И я не хочу всего этого видеть, слышите! Не хочу!
Дамиана шагнула от окна назад к камину, пытаясь унять свой гнев, и вдруг остановилась как вкопанная. Стена за камином сейчас не была задёрнута шторой, и ей хватило одного взгляда, чтобы понять — на этой стене она.
В центре висел рисунок, сделанный рукой маэстро, на котором была изображена она, сидящая в пол-оборота с яблоком в руке. А вокруг записки… Много записок…
Но в глаза бросилась та, что была ближе всех к рисунку: «Есть ли у неё дар?».
— Вы что, изучаете меня? Как всех этих «бабочек»?! — спросила она внезапно охрипшим голосом и резко повернулась к маэстро.
Так значит, всё-таки она с самого начала была права! От патрициев не жди ничего хорошего! Её дар — вот всё, что ему нужно от неё. Вот значит, для чего вся его обходительность, ваза с яблоками, это платье, бриллианты и конфеты, которые он таскает с собой! И в театре он соблазнял её тоже поэтому?!
Он собирается жениться на Беатриче, а Дамиана нужна под боком, чтобы пользоваться её даром…
Да чтоб вам всем пропасть!
Зря она вернулась сюда. Зря! Предсказание начинает сбываться. Может, это он — Король Воды…
Так кто из братьев станет причиной её погибели?
Маэстро сделал ещё шаг ей навстречу, и было видно, как он раздосадован тем, что она увидела эти записи. В кои-то веки он не успел нацепить на лицо маску своего обычного безразличия, и она увидела всё, что обычно он прекрасно умел скрывать.
— Дамиана, погодите, — произнёс он, выставляя вперёд руку, словно пытаясь успокоить её этим жестом. — Я вам объясню…
— Стойте, где стоите, маэстро, и не подходите ко мне! — воскликнула она, схватив с каминной полки фарфоровую статуэтку, и ткнула ею в рисунок. — Я ведь знала, что патрициям только это и нужно! Мой дар. Моя мать меня об этом предупреждала! А я-то, дура, доверилась вам!
— А разве не об этом вы договорились с Лоренцо? Не о том, что он вам платит, а вы используете свой дар, чтобы найти убийцу? — резко спросил маэстро. — А попутно вы рассказывали ему всё, что вам удавалось узнать из ваших видений. В том числе и чужие тайны. Мои тайны. Не так ли? Всё это обо мне и Веронике вы ведь рассказывали моему брату? Не рассказывали мне, но рассказывали ему. Я ничего не упустил, монна Росси?
Клятый синьор Лоренцо! Значит, он сам всё рассказал брату!
— А я должна была рассказать вам о вашей любви?! — она впилась в него таким же взглядом, как и он в неё. — О поцелуях в сокровищнице? О вашей боли? Чтобы вы снова набросились на меня, как в прошлый раз?! Вы сами сказали — не лезть в вашу жизнь! Я и не лезла! Да чтоб вам пропасть! Я не хочу всего этого знать! Раз вы всё ещё её любите — любите себе дальше! Но теперь по вашей вине за мной будут охотиться эти ненормальные! И я должна сама о себе позаботиться! Да лучше бы мне вообще никогда вас не знать! Я для вас такая же «бабочка», как и те несчастные, с той лишь разницей, что я пока ещё жива! А надолго ли?! Ненавижу вас! Оставьте меня в покое! С этой минуты я больше на вас не работаю!
Она кричала и не могла остановиться — такая сильная обида накатила на неё от этих слов маэстро.
— Дамиана! Погодите же! Я не это хотел сказать! Всё это, — он указал рукой на рисунок, висящий на стене, — это не то, чем кажется!
— А чем это кажется?! Вы любили жену своего брата! Вы тоскуете по ней и рисуете её! А теперь женитесь на альбицийской жемчужине! Так женитесь на ней и не смотрите на меня вот так! И не говорите со мной, как в этом проклятом театре! Никогда больше! Слышите!
Она бы швырнула куда-нибудь статуэтку, но злость её иссякла так же внезапно, как и появилась. И она просто поставила её назад, на каминную полку, и подхватив платье, устремилась прочь к выходу.
— Дамиана! Стой! Остановись! — услышала позади себя окрик.
Она обернулась уже в дверях, и их взгляды встретились. Но теперь между ними будто пропасть разверзлась. Маэстро смотрел на неё так, словно готов был сделать что-то ужасное. Ещё шаг и что-то случится…
— Скажи… Почему ты выходишь за Лоренцо? — спросил он глухо и хрипло.
— А почему нет? — спросила она дерзко и вздёрнула подбородок.
Она ждала ответа какую-то секунду, но ведь и секунды достаточно, чтобы сказать нужные слова. Но маэстро лишь молчал и исступлённо смотрел на неё, не отвечая.
— Вот поэтому и выхожу, — бросила она ему в лицо, и громко хлопнув дверью, выскочила в коридор.
Слуги были предупредительны и молчаливы, как будто все в доме слышали то, что произошло в кабинете.
Дамиану ждала благоухающая ванна, и Симона даже глаз не поднимала, подливая ей горячей воды. А у Дамианы едва хватило сил добраться до постели. Она хотела погадать, но передумала. Этот день был таким ужасным, что последнее, чего бы ей хотелось сейчас, это увидеть в картах очередную надвигающуюся опасность.
«Вы здесь в безопасности…»
Да, наверное, в безопасности. Окна закрыты, дверь заперта. Внизу караулят сикарио. Вряд ли убийцы полезут сюда после того, как открыли свои карты. Но от этого менее страшно не становилось. А что будет завтра? А послезавтра?
И если бы только это! То, что она сейчас наговорила маэстро, и то, что он сказал ей, тяготило едва ли не сильнее, чем страх перед неизвестностью. Сейчас она жалела о своей несдержанности. И об обещании, данном Лоренцо… Обо всём. Но единственный возможный для неё выход — это собраться и с утра пораньше отправиться в Марджалетту. Где весь остаток жизни прятаться, как её мать, носить накладные локоны и чужое имя. Вот только какая-нибудь Марчелла за пару дукатов с радостью расскажет любому, кто она такая на самом деле. Нет, ей нельзя в Марджалетту…
Сейчас, когда страх понемногу отпустил, к ней вернулись воспоминания о видении в сокровищнице. Невыносимо сладкие и болезненные. Сладкие, потому что стоило закрыть глаза, как память возвращала все ощущения: прикосновения маэстро, такие нереально реальные, почти осязаемые, как будто это было с ней и наяву. И болезненные, потому что все они предназначались другой.
Если бы две недели назад ей кто-то сказал, что она будет лежать и мечтать о поцелуях маэстро Л'Омбре, она бы только рассмеялась.
Но разве она могла знать, что за этой маской холодного равнодушия, высокомерным презрением и тростью скрывается человек, способный на такие сильные чувства? Тонкий, умный, ироничный, и совсем не соответствующий этому мрачному образу маэстро Л'Омбре, который он так старательно поддерживает на публике. Человек, в которого она смогла влюбиться вот так же сильно, как он в эту треклятую Веронику!
И что ей теперь делать?! О, Серениссима…
Она уткнулась носом в подушку и тихо заплакала.
Давно ли она плакала? Очень давно…
Потом, когда слёзы высохли и наконец вернулось самообладание, она решила, что погадает себе завтра утром и тогда будет ясно, что делать. Утро очищает разум, как говорят цверры.
Этой ночью ей не приснилось кошмаров. Ей приснился маэстро. Он рисовал, а она сидела рядом и наблюдала, как быстро движутся его пальцы, рождая на бумаге прекрасное лицо…
Лицо Вероники…
Она хотела дотянуться и смять этот листок, так что даже во сне пальцы сами сжались в кулак, и от ощущения чего-то странного в её ладонях тут же проснулась. За окнами было уже светло, и первое, что она увидела — висящий над ней голубой балдахин с золотым кантом, а потом ощутила пальцами гладкую поверхность шёлка и…
..цветы?
Приподнялась на локтях на кровати и обомлела. Поверх голубого шёлкового одеяла были рассыпаны лепестки королевской магнолии, и они устилали почти всю кровать.
Жёлтое на голубом…
В первый момент это показалось даже красиво, и не будь в её памяти всего того, что случилось недавно, она подумала бы, что это как-то слишком … романтично. Но образ «бабочки» в ночном мраке, лежащей на мокрых камнях набережной, врезался в её память навечно. И с ужасом глядя на эти лепестки, Миа судорожно нащупала ленту колокольчика у кровати и дёрнула её изо всех сил. Она трясла её так долго и так исступлённо, что в итоге оторвала.
В комнату вбежала одна из служанок, а за ней и монна Джованна, и обе замерли на пороге, но экономка опомнилась быстрее.
— О, Мадонна! Святая Лючия! — прошептала она, осеняя себя знамением, и схватив служанку за плечо, вытолкала в коридор со словами: — Живо позови синьора Райнере! Он как раз спускался к завтраку! Надо скорее это убрать! Страсть-то какая!
— Не трогайте! — едва не крикнула Миа, останавливая экономку, которая хотела смести лепестки на пол. — Это… это улики!
Маэстро появился быстро. По лестнице он, кажется, просто взлетел, и ворвавшись без стука, остановился посреди комнаты. В любой другой момент такое появление в спальне синьоры можно было бы посчитать возмутительным, недопустимым и неприличным. Но сейчас даже монна Джованна не закудахтала ничего себе под нос. А лицо маэстро при взгляде на лепестки стало мрачнее тучи.
— Ничего не трогайте! — приказал он экономке и спросил Дамиану, явно подавив в себе желание подойти поближе: — Вы в порядке?
— Да, да, я… всё нормально, — пробормотала Миа, отбрасывая ленту звонка и чуть подтягивая одеяло к груди.
— Сидите ровно так, как сейчас, монна Росси. Постарайтесь ничего не сдвинуть.
Маэстро осмотрел кровать, обошёл комнату, осматривая мебель и пол, и наконец, остановился у окон.
— Вы же запирали дверь изнутри? — спросил он Дамиану, обернувшись. — И… доброе утро, монна Росси. Если конечно его можно назвать добрым.
— Нет, я… да… запирала, конечно! — пробормотала Дамиана, стараясь на него не смотреть. — Доброе утро, маэстро.
— Очень странно…
Он снова осмотрел задвижки на окнах — заперты. Дверь на террасу тоже оказалась заперта изнутри, потому что вчера был сильный ветер. Маэстро распахнул тяжёлые портьеры, впуская больше утреннего солнца, а затем вернулся к кровати, и Дамиана ощутила, как у неё замирает сердце. Она сидела перед ним в одной полупрозрачной сорочке, лишь наполовину прикрытая одеялом, её волосы разметались по плечам, и судя по взгляду маэстро, который он тщательно отводил, всё это он, разумеется, тоже заметил.
— Монна Джованна, будьте добры, принесите монне Росси кофе, — он бросил короткий взгляд на экономку, но видя, как она мнётся у двери, добавил резко: — Да поживее. Какого дьявола вы стоите как истукан?!
Монна Джованна исчезла мгновенно, не забыв бесшумно затворить за собой дверь. А маэстро и Дамиана остались в комнате вдвоём. И как только экономка ушла, маэстро подошёл к кровати и присел на самый край у ног Дамианы, возле столбика, поддерживающего балдахин.
— Вы не против? Мне нужно… осмотреть… улики, — произнёс он негромко, и его голос показался Дамиане слегка охрипшим.
Его взгляд скользнул по лепесткам, по одеялу вверх, и остановился на лице Дамианы.
— Не будь это лепестки магнолии, я бы решила, что это очень даже романтично, — пробормотала она, не зная куда деваться от его внимательного взгляда. — Но, если честно — мне… очень страшно!
Маэстро взял один из лепестков, некоторое время задумчиво рассматривал, затем понюхал и произнёс негромко:
— Я уверен, что это сделал кто-то из слуг. И я обязательно выясню, кто это. Но до тех пор, пока… — он сделал паузу, и добавил, как будто вспомнил что-то: — Вчера вы сказали, что больше не работаете на меня. Я, конечно, понимаю ваш гнев и… Я прошу прощения за вчерашние резкие слова. Видимо, я был неправ, — произнёс он тихо, — вернее, я действительно был неправ. Но, послушайте, Дамиана, единственный способ всё исправить — это поймать убийцу. И сегодня мне понадобится ваша помощь. Ещё один день, Дамиана… Ещё один день поработайте на меня, а потом…
Его голос прозвучал как-то горько и устало. Маэстро медленно провёл ладонью по одеялу, сметая на пол лепестки, и встал.
— Да и так будет безопаснее, если вы будете рядом со мной. Вот, держите, — он взял со стула шёлковый халат и протянул ей, — прикройтесь бога ради!
И поспешно вышел из комнаты.
Дамиана натянула халат так быстро, как только смогла. Ей было страшно, и стыдно. И сердце колотилось, как сумасшедшее. Кажется, зря она вчера наговорила маэстро столько всего! Но она же не думала…
И вслед за этим воспоминанием пришло и другое — она дала согласие на брак синьору Лоренцо. Осознание этого поступка, совершённого вчера в порыве страха, ревности и злости, сегодня навалилось на неё тяжёлым грузом.
О, Серениссима!
Это утро в палаццо Скалигеров точно не будет добрым.