Глава 12

*** — Коршунов, ну что за детский сад? — на меня смотрит хмурый Иван Петрович, и я прекрасно понимаю его. В его взгляде — сталь, годами закалённая, и упрёк, который он не озвучивает вслух, но я его чувствую кожей. Когда‑то я давал слово ему, что не вернусь сюда. Да только… Жизнь, как упрямая кобыла, сама решает, куда тебя тащить, и никакие клятвы не остановят её. — Дядь Вань, я с добрыми намерениями, — поднимаю обе руки вверх, растягиваю губы в нарочито невинной улыбке. — Глеб, я же не пацан, чтобы ты меня разводил, — вздыхает мужик. Серьёзный, седовласый, с лицом, изрезанным морщинами, как картой прожитых битв. По глазам вижу: если я сейчас сделаю лишнее или скажу не так, прилетит мне будь здоров. Но я не отвожу взгляда. Теперь и мне не по статусу пасовать. — Я никого не развожу, — отвечаю уже серьёзно, голос звучит твёрдо, почти холодно. — Я бы, может, и не стал ничего предпринимать, да только не смог я за столько лет вытравить Лизу из себя. Она в крови, в костях, в каждом проклятом вдохе. И судя по тому, что вижу сам, Лиза тоже не торопится туда, куда вы её дружно отправляете с Натальей Владимировной. — Ты мне здесь не умничай, — останавливает он меня и быстро оборачивается в сторону дома Лисички. Прослеживаю за его взглядом и понимаю: за нами наблюдают любопытные дамы. Дядь Ваня, осознавая, что нас могут ещё и слушать, хватает меня за плечо и, резко развернув, толкает за дом, к глухой стене. Только годы тренировок и звериная реакция не дают мне влететь в стену лицом. Хотя, судя по разочарованному взгляду дядь Вани, он ждал именно этого. Уголок рта дёргается в усмешке. — Говори давай, что происходит, — строго произносит он. — И без вранья, Глеб. С меня хватило прошлого раза. И я, как ты понимаешь, не верю в то, что люди меняются. Так что лучше тебе не врать. — Даже странно слушать, как сам дядя Ваня разговаривает приличным языком и ведёт себя, как примерный семьянин, — хмыкаю я, и в голосе откровенная насмешка. — Будто забыл, кто ты есть на самом деле. — Не дерзи, сынок! — давит голосом дядя Ваня. И да, тут я даже спорить не буду: его авторитет — не пустой звук. Пускай он уже в возрасте и давным‑давно не играет в подобные игры, но всего‑то сказал несколько слов, и ты уже понимаешь, с кем разговариваешь. Когда‑то давно о Лисе рассказывали байки, а сейчас он стал просто страшилкой для зарвавшихся братков. И они даже не догадываются кто ходит с ними по одним улицам, здоровается по утрам и желает приятного дня. Что когда‑то в наших краях все жили по строгим правилам, которые были выбиты кровью. — Вот чего тебе в столице не сиделось? У тебя же всё отлично там. И работа, и бабы. Живи в своё удовольствие, — спокойно перечисляет он, заставляя меня напрячься. — Что же тебя снова потянуло сюда? Или ты думаешь, что у любого косяка есть срок давности и твой истёк? Никто не любит, когда его тыкают в прошлое дерьмо. Пускай и говорят, что со временем любое дурнопахнущее перегнивает и превращается в удобрение. В моём случае это то, что не удобрило почву, а оставило неприятный осадок, который так и не ушёл со временем. Зато это стало отличным уроком мне: нельзя так любить, как я. Нельзя отдавать себя без остатка, иначе сожрут с потрохами. Вот и меня жрали. Мои же демоны. — Нехорошо, дядь Вань, следить за людьми, — качаю головой и засовываю руки в карманы джинсов. Нельзя руки распускать. Не по статусу мне. Да и всё‑таки почти родственники. Дядя Ваня только довольно хмыкает. И вот стоим мы друг напротив друга, как два бойца с разным опытом, но одинаковой хваткой. Каждый из нас прошёл через огонь, воду и медные трубы. А договариваться всё же нужно учиться. — Кто сказал, что я за кем‑то слежу? — слишком наигранно улыбается дядя Ваня. — Я просто работяга, Глебушка. Люблю свою жену и дочку. И просто желаю им счастья. А знаешь, в чём залог счастья в семье? — задаёт вопрос, но чует моя задница — с подвохом он. Так что я только вопросительно поднимаю бровь и смотрю на этого хитрого Лиса. — Жена должна быть уверена, что всё контролирует. Должна улыбаться и радоваться каждому дню. А когда моя Наташенька расстраивается, я ем не очень вкусный борщ. А ты знаешь, что это плохо в моём возрасте. — Даже не сомневаюсь, — согласно киваю я и делаю шаг почти вплотную, чтобы меня мог слышать только дядя Ваня. Голос становится тише, но жёстче, чтобы каждое моё слово дошло куда нужно: — Но дело здесь в том, что некий мудак решил надуть узкий круг лиц и срубить бабла по‑быстрому. Бабки он получил, вывел, а вот сам вывестись не успел, так как уж очень захотел ещё заиметь одну рыжую, упёртую особу. И вот теперь, чтобы прикрыть свою жопу, которая задымилась, он спихнул всё на эту самую особу. И за ней приедут, чтобы взыскать утраченное имущество. Так что лучше тебе, дядь Вань, не мешать мне пока. Пускай мои методы и не такие приличные, как твои, но зато эффективные. От каждого моего слова напряжение в воздухе начинает искрить, а выражение лица дяди Вани меняется с абсолютно спокойного до яростного. Он сжимает кулаки, но сдерживается. Я вижу, как в нём борются отцовская забота и холодный расчёт. — Папа, что здесь происходит? — выпаливает пулемётом Лисичка, выскакивая к нам из‑за угла. Сверлит нас таким взглядом, что тут и идиоту понятно: она подслушивала. А в её глазах смесь гнева, тревоги и упрямства. — Нехорошая Лисичка, — качаю я головой и не могу оторвать от неё взгляда. В груди что‑то ёкает — то ли раздражение, то ли нежность. — Нельзя подслушивать. — Заткнись! — шикает на меня это рыжее чудо и зло сдувает выбившуюся прядь с лица. Её щёки пылают, кулаки сжаты, рыжую копну собрала в высокий пучок, а пижамку не переодела. И такая она аппетитная сейчас, что я готов сожрать её. — Папа, я жду объяснений. Что происходит?