Глава 14

*** — Лизавета, я против! Вот так и знай! Я запрещаю тебе выходить замуж за кого попало! — и всё это выдаёт мама на эмоциях, повизгивая на последних слогах. Я даже теряюсь на какое‑то время. Пытаюсь вспомнить, когда видела маму в таком состоянии, и не вспоминается. Вся моя посуда начинает перекочёвывать в мойку. Мама уже сняла кофту, закатала рукава и принялась перемывать посуду с таким рвением, будто это не тарелки, а враги рода человеческого. — Мама… — начинаю говорить я успокаивающе, но то, как мама резко поворачивает голову в мою сторону и таким взглядом прошивает, что я передумываю что‑то говорить ей дальше. Есть у мамы такая особенность: ей не нужно открывать рот, чтобы все поняли, что она думает. И вот сейчас я прямо в воздухе прочитала бегущие строки её негодования и филигранного мата — такого, что даже сантехники бы покраснели от зависти. — Это же тот самый, да? Хотя нет! Не отвечай! — ещё одна особенность мамы, когда она нервничает: вот так задавать вопросы и самой же находить на них ответы. — И как у него совести хватило заявиться сюда? Ну что сказать? Да нечего говорить. Я лучше помолчу и сделаю себе ещё одну чашку кофе. Мне предстоит выслушать довольно длинный монолог маминой мысли. А это не всегда увлекательно, иногда это как смотреть сериал, где все серии одинаковые. — И вообще… — продолжает мама и с такой силой сжимает губку для посуды, что слышу, как она скрипит, бедолага. — Приехал утром! Да кто вообще ходит в такую рань в гости?! Боже, какой интересный вопрос! Но я лучше помолчу сейчас. Нужно подождать, а потом уже можно и свои мысли выдавать будет. Хотя нет, мысли нельзя. Он сейчас там, за моим домом, куда папа втолкнул Глеба. А вот факты нужно будет озвучить. Особенно на тему, что ходят в гости по утрам, видимо, те, у кого совесть есть, но расписания нет. — И ты слышала, как он бесстыже говорил с тобой? Да как он посмел говорить такое моей девочке? Ага, девочке, на минуточку, уже тридцатник. Но я это тоже пока опущу. Это же всего лишь цифра. Хотя, если подумать, тридцать — это уже не «ой, какая милашка», а «ой, пора бы уже внуков». — И Ваня тоже… Вот куда он пошёл? — взвилась мама ещё сильнее и подошла к окну, снова распахнув его и смотря в ту сторону, где сейчас должны стоять папа с Глебом. Она несколько минут назад пыталась подслушивать уже. Да только ничего не получилось: папа быстро заметил мамин манёвр. А я… А что я? Когда Глеб исчез десять лет назад, я думала, что мой мир рухнул. Папа тогда не отходил от меня. Ему же я и рассказала, что произошло, — только облегчённую версию. А мама… Мама, как всегда, подслушала. И всё вышло немного из‑под контроля. Слишком много заботы, лишних слов. Вообще всего было слишком, но и тот период я пережила. А что вообще думает девушка, когда влюбляется? Когда видит в мужчине рядом не просто красавчика, а того, с кем хочет прожить жизнь? Когда уже представляешь, на кого будут похожи ваши дети? Когда знаешь на вкус его губы? Когда уже выбрала свадебное платье… Прикрываю глаза и пытаюсь продышаться. Нужно успокоиться, а то не ровен час, ещё снова начну фантазировать. Но в моём возрасте такие фантазии слишком опасны. Я уже не хочу ни свадебного платья, ни мужа. Я и так себя чувствую хорошо. Главное — спокойно. — Вот что ты молчишь, Лизавета? Что этот мужчина делает в твоём доме? — снова один и тот же вопрос. — Мам, — я наконец решаюсь ответить, ставлю чашку на стол и смотрю ей прямо в глаза, — а что, если я сама его позвала? Что, если я не против, что он здесь? Мама замирает, губка в её руке повисает в воздухе, словно не может поверить в услышанное. — Ты… что? — переспрашивает она, и в голосе звучит смесь шока и праведного гнева. — Ты его позвала? Да ты в своём уме?! Это же Коршунов! Тот самый, который… — Тот самый, который разбил мне сердце десять лет назад? — перебиваю я с горькой усмешкой. — Да, мам. Именно он. И знаешь что? Может, я хочу дать ему шанс исправить то, что было. Или, может, хочу сама понять, что чувствую сейчас. Тем более, он обещал удивить меня. Мама открывает рот, потом закрывает, потом снова открывает — похоже, её система выдаёт ошибку, а перед глазами бежит красной строкой – неизвестный параметр, перезагрузка. — Лизавета, ты себя что, на помойке нашла? — слова мама уже не пытается подобрать. — Он же несерьёзный! Он… он… — Он Глеб Коршунов. Парень с соседней улицы, и тот который готов на мне жениться. Вы же этого с папой хотите? — уточняю я, стараясь проигнорировать слова мамы о том, где я себя нашла. — Но знаешь, что самое смешное? Он единственный, кто заставил меня чувствовать себя живой за все эти годы. Даже после того, как сделал больно. Мама смотрит на меня долго, пристально. В её глазах мелькает что‑то новое — не гнев, а, кажется, понимание. Или хотя бы попытка его достичь. Но не возмущается, и даже не играет снова в игру вопрос-ответ, собственного исполнения. — А если он снова сбежит? Снова бросит? Что ты будешь делать — наконец спрашивает она, откладывает губку и вытирает руки о фартук. — Ты не девочка уже, Лиза. Я хочу видеть тебя счастливой. А ты хочешь снова залезть в одну и ту же воду. – Мама, кто тебе сказал, что вода та же, – мягко спрашиваю я у мамы. – Я вот сейчас схожу, посмотрю о чём они там с папой разговаривают и скажу тебе, что вода уже другая. – Лиза, а если он стал опасным человеком? – мама предпринимает ещё одну попытку воззвать к моему разуму. – Так я тоже, мамуль, – я не выдерживаю и смеюсь. – Шефа в больницу отправила. Вот теперь за Коршунова возьмусь. — Да ну тебя! — машет в мою сторону рукой мама. Но я иду в сторону выхода и как же вовремя, нужно сказать оказываюсь на улице. Те отрывки фраз, которые я услышала от папы и Глеба, заставили меня напрячься. Что-то происходит. Хотя не так: вокруг всё происходит не так. А вот всё, что начало происходить дальше…