Глава 17

*** Пока стояли на улице с Царёвым и обсуждали, что делать с теми, кто остался ещё из недобитых товарищей Кирсанова, постоянно чувствовал на себе взгляд Лизы. И вроде стал старше. Знаю, чего стоит слово, как добиться поставленной цели, но рядом с Лисичкой всё летит к чертям. Она будто мой личный запретный плод. Та, кто действительно проросла в моей башке так, что невозможно вытравить. Смотрю в её огромные глазища и пытаюсь придумать, как бы помягче всё рассказать. Оказывается, сложно подбирать слова, когда ты привык всё выдавать в полном объёме, забивая хрен на чувства других. — И что ты мне хочешь рассказать? — спрашивает Лиза, но смотрит так, что всё нутро выворачивается наружу. Да, старею. Это уже даже не факт, а диагноз. Хочется прижаться к сочным сисечкам Лисички, запустить руки в её рыжую копну и услышать приглушённый стон. — И при чём здесь моя лопата? Прикрываю дверь за собой и, нащупав замок, поворачиваю его. Думаю, Царёв поймёт, да и мне нужно это для того, чтобы увидеть реакцию Лисички. И довольно скалюсь от того, как она вздрагивает. Как её дыхание учащается, а глаза становятся ещё больше. Как она ещё крепче сжимает в руках ложку, которую держит, до побелевших пальчиков. — Зачем дверь закрыл? И вообще, ты собираешься отвечать на мои вопросы, Коршунов? — ещё вопросы, только теперь они звучат нервно. — Ты чего испугалась, Лисичка? — не убирая улыбки с губ, подхожу к Лизе вплотную. Опираюсь руками о край стола и спинку стула, склоняюсь, наслаждаюсь её запахом — только её личным ароматом, от которого начинает кружиться голова, как у пацана. А ещё я ловлю себя на мысли, что готов урчать, как довольный котяра, потому что Лиза не отскочила, не начала кричать или упрекать, не стала играть в догонялки. Тряслась, нервничала, но сидела и ждала, когда я подойду к ней. — Глеб, зачем ты меня сюда привёз? И почему все знают, что происходит, а я нет? — а вот теперь я слышу нотки упрёка и обиды в голосе Лисички. — Я так понимаю, Танюша всё же умудрилась подслушать, о чём мы с Мишаней разговаривали, — и это не вопрос. По глазам Лизы вижу, что так и есть. А вот у меня в памяти на быстрой перемотке начинает проскакивать кадры десятилетней давности того, что было и что последовало после. Присаживаюсь на корточки и аккуратно беру руки Лизы в свои, смотрю на неё снизу вверх и понимаю, что лучшего времени нет для того, чтобы рассказать ей всё. Вот только кто бы ещё научил разговаривать с девочками на их языке. — Помнишь, как мы последний раз были на озере? — спрашиваю первое, что пришло на ум, и сразу наблюдаю, как Лиза бледнеет. На её личике ещё сильнее проступают веснушки, которые она старается прятать пудрой, но я всё же приучу её к тому, чтобы она не пользовалась этой гадостью. Люблю её. И так правильно это сейчас прозвучало у меня в голове, что у меня даже отлегло. — Я помню, как ты привёз меня домой, а потом исчез, — шёпотом и дрожа ответила Лиза и попробовала вытащить свои руки из моих. — Да, паршиво вышло тогда, — кивнул я, на что получил уже злой взгляд. — Паршиво? — переспросила Лиза и снова попыталась отнять свои руки. — Мне кажется, Коршун, что в твоём лексиконе есть более подходящие слова для таких происшествий. Хотя, знаешь, наверное, я заслужила только «паршиво». И вообще, отпусти меня! — последнее Лиза уже взвизгнула, но встать у неё не получилось. — Дружки твоих одногруппниц хотели поймать тебя после того, как мы все разъедемся. Уж очень им было интересно, такая ли ты рыжая между ног, как и на голове. А ещё их страшно интересовало, сколько членов в тебя может поместиться. Рыжие же, как известно, горячие сучки, — произношу каждое слово как заученное правило. — Они были слишком круты, чтобы принимать меня в свою компанию, а я не хотел обижать тебя, поэтому каждый раз соглашался, когда ты хотела куда-то съездить со своими подружками. Но этих мудаков просто не был выработан инстинкт самосохранения. Вот только даже спустя столько лет легче не становится. А ведь прекрасно знаю, что двое из четверых больше так и не смогли вернуться к прежней разгульной жизни после того, как я им рассказывал с толком и расстановкой, как нужно вести себя с девушкой. Но сейчас мне важно, чтобы Лиза услышала каждое моё слово. И она слышит. Бледнеет ещё сильнее и даже дышать перестаёт. — Глеб, ты что сделал? — Тебя только это интересует? — спрашиваю я в ответ и на секунду прикрываю глаза, потому что черти в моём омуте не стали тише или приличнее. Они заматерели и обросли бронёй. И только встретив Лисичку снова, я понял, что без неё жить так и не смог на полную. Так она и осталась моим личным триггером. — Глеб, они же всегда прикалывались так, — уже окончательно севшим голосом ответила Лиза. — Просто безобидные шутки. О боже! — всхлипнула она и всё же выдернула в этот раз одну свою руку, прикрыв рот. — Так это не авария была. Ты их избил. — Авария — тоже неплохой вариант, — хмыкнул я, вспоминая тот день, точнее ночь. — Я подрезал их, и они влетели в мою старую тачку. А после… Я не горжусь тем, что сделал тогда, Лисичка. Но когда утром ко мне подошёл дядька одного из этих пацанов и сказал, что мне теперь грозит срок, а тебя всё равно натянут, потому что такие долго не засиживаются одинокими. Тем более меня теперь посадят, а тебя в наказание пустят по доброжелательным друзьям. И тут не смог устоять. — Коршунов, ты больно! Что за бред? — задыхаясь, вынесла вердикт Лиза. — Тогда твой батя был в больнице, куда я и доставил эту четвёрку. И мента того тоже сразу отправили в травму, потому что я ему пальцы сломал. Он мне и сказал, чтобы духу моего рядом с тобой не было. И если я скроюсь в тот же день, то никто ничего не узнает, а ты останешься в безопасности… — Мой папа? — перебила меня Лиза и даже ниже склонилась, чтобы заглянуть мне в глаза. Опускаюсь на колени перед ней и глаз не отвожу. Но рассказывать не буду больше того, что ей нужно. Её батя — не мой секрет. Не мне его рассказывать. — Мой папа — простой рабочий на заводе, Коршунов. Ты что‑то путаешь! — Лиза, я хочу, чтобы ты сейчас поняла одну истину, — не хочу ей больше ничего говорить, только донести факт. Вот не мастер я таких разговоров. — Я вернулся, потому что так и не смог найти то, что мне давала только ты. И в этот раз не стану уходить, чтобы спасти тебя. Ломать, так ломать, Лисичка. Лиза только смотрит на меня огромными глазищами, а в её глазах скапливаются слёзы. Ещё одно доказательство того, что я так и не научился красиво рассказывать сказки. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Вижу её слёзы, и будто ножом по сердцу. Хочется стереть их пальцами, прижать Лизу к себе, шептать, что всё будет хорошо. Но я не могу. Не сейчас. — Лисичка… — мой голос звучит хрипло, почти надломленно. Я сглатываю ком в горле. — Я не хотел, чтобы ты узнала так. Думал, ты никогда не узнаешь. Думал, что так будет лучше. Она молчит. Только слёзы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. И этот взгляд… В нём столько боли, столько недоверия, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Лучше? — наконец выдыхает Лиза, и в её голосе столько горечи, что она обжигает. — Ты считаешь, что лучше — это когда ты исчезаешь на десять лет, а потом возвращаешься и вываливаешь на меня всю эту грязь? Когда я узнаю, что мой отец… что он не тот, кем я его считала? Что ты… что ты ради меня сломал жизни другим? Её слова бьют точно в цель. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Да, я это сделал. И не жалею. Но видеть её такой разбитой, растерянной, это хуже любой драки, хуже любого удара. — Я защищал тебя, — говорю тихо, почти шёпотом. — Всегда только защищал. Даже когда уходил. Даже когда молчал. Ревновал, как дебил, но защищал. Лиза резко вдыхает, будто хочет что‑то сказать, но замирает. В её глазах мелькает что‑то новое, не гнев, не обида. Что‑то, что я не могу прочитать. Я медленно протягиваю руку, провожу большим пальцем по её щеке, стирая слезу. Она не отстраняется и это даёт надежду. Внутри меня бушует ураган. Я чувствую, как напряжение последних лет стягивается в тугой узел где‑то под рёбрами. Столько всего осталось недосказанным, столько боли лежит между нами, как невидимая пропасть. — Ты не имел права решать за меня, — наконец выдыхает она, и её голос дрожит. — Не имел права исчезать, не сказав ни слова. Не имел права ломать наши жизни, думая, что это меня защитит. Ты… ты просто забрал у меня выбор. Наглый, бессовестный птиц! Ненавижу тебя! – последнее Лиза уже шипит и мне прилетает такая звонкая пощечина, что у меня звезды рассыпаются перед глазами. Но вместо того, чтобы злиться, я улыбаюсь. Она просто невероятно в своей злости. А ненависть, как известно, всегда идёт рука об руку с любовью. – Ненавидь, моя Лисичка, – хриплю и схватив руку, которой мне только что прилетело, целую её. – Только рядом со мной.