Глава 18

*** — Лиз, я надеюсь, вы доедете домой спокойно, — говорит мне Таня, провожая нас с Царёвым. — Но если что, ты мне звони. Номер же мой записала? — Записала, — кивнула ей в ответ и улыбнулась. — Ну и супер, — довольно кивнула Таня и смешно подёргала бровями. — Звони сразу, я знаю, где спрятать труп. — Крошка, это уже организованная преступность, — хохочет Царёв и притягивает Таню к себе ближе, нежно накрывая небольшой животик рукой. — Не учи Лизу плохому. — Да, Танюш, не учи Лизу плохому, — рядом появляется Глеб, выйдя со двора Царёвых. — Она сама кого хочешь научит. И вроде шутки смешные, даже больше могу сказать, они согревают, но внутри непонятный раздрай. И вроде улыбаюсь в ответ и даже поддерживаю разговор, а пустота не уходит. Такое ощущение, что меня всё время держали в тюрьме. Как по щучьему велению, так и у меня. Только кто‑то решил и сделал всё за меня. И печь из избы уволокли, и рыбку украли. — Коршун, не забудь, что жду тебя завтра, — добавил Царёв и протянул руку другу для пожатия. Они ударили по рукам, а Таня совершенно неожиданно схватила меня за плечи и обняла. И откуда в этой миниатюрной девушке столько силы? Руки сами обвили её в ответ, а в груди начало жечь. — Если захочешь пообщаться, приходи в любое время, — шепнула Таня мне на ухо. — Даже если помолчать захочешь, всё равно приходи. Она аккуратно отодвинулась, заглянула мне в глаза и снова подмигнула. — Хорошо, — улыбнулась в ответ ей. — Поехали, доставлю тебя домой, Лисичка, — тёплая ладонь Глеба ложится мне на поясницу и прижимает к себе. — Всем пока, — нарочито бодро отвечаю Царёвым и, ловко выкрутившись из захвата Коршуна, сама иду к его машине. Слишком больно от того, что я чувствую. Слишком непонятно и непривычно. Я столько лет не могла простить его за трусость, за предательство, а сегодня… после его слов… я не знаю, что мне думать. Не могу понять ни себя, ни Глеба, ни даже того, что произошло десять лет назад. Почему папа так поступил? Он же сам пришёл ко мне и сказал, что я всё переживу и со всем справлюсь. Смотрел, как я страдала, и ничего не говорил. Какой‑то идиотский способ защиты. — Ты можешь мне всё высказать, Лисичка, — произносит Глеб, когда мы выезжаем с улицы Царёвых. Смотрю на него и молчу. Вот чувствую, что стоит мне открыть рот, как польются из него не самые приличные слова. А ещё если я начну плакать, так вообще позор. Так что лучше пускай мои тараканы крутят себе спокойно куклу вуду по образу Коршуна, чтобы сжечь её на ритуальном костре, а скелеты в шкафу перебирают его косточки и собирают по новой, желательно задом наперёд. Увлекательно всё‑таки, когда у тебя такой богатый внутренний мир. — Лисичка, — снова зовёт меня Глеб, вероятно, понимая, что я больше слова не скажу. Замечаю, как он с силой сжимает руль до лёгкого скрипа, как напряжены плечи, и чувствую, как во рту собирается слюна. — Я же не дурак. И вижу, что ты прячешь за улыбками. — Не льсти себе, Коршунов, — всё‑таки не выдерживаю я. Быстрый взгляд в мою сторону и хитрый блеск в глазах. Боже, да лучше бы я молчала! — Лисичка, я хочу, чтобы ты поняла одну вещь: больше я никуда не денусь. Да и без меня ты всё равно не будешь счастлива, — добавляет он, и я чувствую, как мои глаза округляются с каждым его словом. — Это откуда в тебе столько уверенности, Глебушка? Ты что, вместо мяса осмелина наелся? Или эта весна пришла с какими‑то новыми вирусами, которые действуют только на мужиков? — чувствую, как внутри всё закипает. Причём так быстро, что такого разгона от нуля до сотни я давно не видела. Ну, по крайней мере, в своём исполнении. — Милая моя, вообще не пойму, ну что не так? — с искренним удивлением снова быстро смотрит на меня Глеб. Но его обращение «милая» бьёт по ушам так сильно, что я кривлюсь, как от резкой зубной боли. — Не называй меня так, — шиплю на него. — Я тебе не милая, не Лисичка, не Лизонька, — начинаю зло перечислять. — А понимать тебе и не нужно, понял? Это не тебя решили по кругу пустить за косяки другого, придурошного шефа. И это не тебя бросил человек, которого ты любил больше всего на свете, потому что он, видите ли, решил, что так спасает его! И вообще… Машина резко тормозит, и я радуюсь тому, что пристегнулась, как только села. Глеб молча выходит из машины, обходит и, остановившись возле моей двери, резко открывает её. — Выходи, — твёрдо говорит он. Сердце пропускает один удар, затем второй. Чувствую, как глаза начинает пощипывать от слёз. Смотрю на Глеба несколько секунд. В его глазах холод, а лицо… оно вообще не выражает никаких эмоций. Будто застывшая маска. Быстро отстёгиваюсь и выскакиваю из машины. Но не могу сделать и шага, так как Глеб перехватывает меня поперёк и, сдвинув в сторону, захлопывает дверь так громко, что в ушах начинает звенеть, и прижимает к боку машины. Коршунов нависает надо мной, как коршун. Боже, какая ужасная тавтология, но всё же. Я не могу даже полноценно вдохнуть, потому что его тело прижало меня так, будто он решил срастить нас. Хочу начать кричать, но горло стягивает спазмом, и рыдания начинают душить. — Ты такая красивая, когда злишься, — хрипло произносит Глеб и проводит костяшками пальцев по щеке. — Не трогай меня, — шепчу я, задыхаясь, но тело не слушается. От прикосновения Глеба мне становится одновременно и больно, и так приятно, что я и правда сейчас заплачу. — А вот твои мурашки прямо кричат: «Ещё, Глеб. Ещё!» Так кого мне слушать? — улыбается этот бородатый идиот. — Мы на улице, вообще‑то, — задыхаюсь я от его наглости. — Всего лишь у твоего дома, Лисичка, — отвечает Глеб. И тут мне и правда доходит, что мы уже приехали. Я настолько увязла в самобичевании, что первое, что мне пришло в голову: Коршунов меня просто выставит посреди дороги и всё. Так ведь проще ненавидеть. Проще убедить себя, что человек — дерьмо. Глеб делает шаг назад, и я успеваю только полноценно глотнуть воздуха, а то кислородное голодание слишком плачевно сказывается на моей думательной функции. Ни единого матерного слова не всплывает в голове, чтобы послать этого Птица. Но у Глеба, как всегда, другие планы. Он подхватывает меня на руки и несёт к дому. — Поставь на землю! — выкрикиваю я, но руками уже обвила его за шею. — Я тут подумал, Лисичка моя, — совершенно спокойно отвечает Глеб, подходя к крыльцу дома, — что пора налаживать мосты. Будем вспоминать, какими мы были. — Я не понимаю твоей философии, Глеб, — огрызаюсь я, но тело уже подрагивает, и Коршунов это чувствует. — Хочу тебя до боли в яйцах, — спокойно отвечает Глеб и ставит меня у самой двери, наклоняется к горшку с цветком, сам достаёт ключ и, ловко открыв дверь, вталкивает меня внутрь. — Так что, даже если ты будешь сопротивляться, у нас сегодня всё равно будет секс. — Решил успеть трахнуть меня до того, как братки придут? — вопрос сам вырывается, а вот движения Коршунова снова пугают. — Запомни, Лисичка. Трахать тебя, в этой жизни могу только я, — его голос низкий, вибрирующий. Он пробирает до костей. Но вместо того, чтобы испугаться, я делаю то, чего нельзя. Больно же будет! Вот чувствую, что какое‑то дерьмо всё равно всплывёт. Но я хватаю Глеба за ворот свитера, дёргаю на себя и впиваюсь в губы, до звона в ушах.