Глава 20

Стараюсь не делать резких движений, так как мозг уже вовсю бьёт тревогу и проанализировал всю обстановку. Да и я, как бы, немного не одета. Только одеяло и больше ничего. Даже вазы под рукой нет, чтобы от души запустить в эту отвратительную рожу. — Как ваша спина, Кузьма Семёныч? Уже отпустило? — спрашиваю я, а хочется огреть этого… И вот как назвать мужчину, который назвал тебя сучкой, да ещё и сидит в моей спальне, в туфлях, скотина! — Ты смотри какая заботливая, — скалится Семёныч и откидывается на спинку стула. — Решила мне зубы заговорить? Ну да, только я ему в этом не признаюсь. Мне бы понять, где Глеб. Почему я его не вижу рядом, да и не слышу вообще. Он же не мог уйти? Или… Запрещаю себе даже думать в эту сторону. А если и думать, то пускай он лучше мёртвый где‑то лежит. Иначе я его после найду и сделаю мёртвым собственноручно. И буду приносить цветочки каждый год на могилку! — Пытаюсь понять, как вас выпустили из больницы, — отвечаю совершенно другое и неловко пытаюсь обернуться одеялом. — Сломанная рука, больная спина. Что-то не бережёте вы себя. — А ты думаешь, у меня был выход? — а вот теперь он уже рычит, плюясь слюной. — Ты с кем спуталась, сука? Я тебе всё готов был предложить, а ты решила ноги раздвигать перед городским козлом? И теперь из-за этого Коршуна я должен не только бабки, но и ещё и дело всей своей жизни отдать! — Для начала, Кузьма Семёныч, вы находитесь в моём доме. Статью за незаконное проникновение ещё никто не отменял, — произношу холодно и чувствую, как по телу прокатывает первая волна паники, а это плохо. Но сейчас нужно его отвлечь. — Я и забыл, что ты же у нас правильная и гордая, — мерзко ржёт Семёныч, напоминая сейчас не здравомыслящего мужчину, а больного ублюдка. — Тебе чувства нужны. Ну так я тебе их обеспечу. Поднимайся, поедем платить по счетам. И Семёныч поднимается со стула и поправляет обычные спортивные штаны. Кстати, да, вид его больно напоминает сейчас бомжа у центрального рынка. Даже на спортивной куртке странные пятна, а гипс на руке грязный. Будто он где‑то на земле валялся. Я замираю, не в силах пошевелиться. Голос Кузьмы Семёныча режет слух, как ржавое лезвие. В груди всё сжимается, а по спине пробегает ледяной пот. Паника накрывает с головой. Тело всё ещё гудит после ночи с Глебом, мышцы ноют, но сейчас это последнее, о чём стоит думать. Семёныч делает шаг вперёд, и я отчётливо вижу, как играют желваки на его обрюзгшем лице. Холодные, пустые глаза, в которых ни капли человечности. Он похож на зверя, который загнал добычу и теперь наслаждается её страхом. — Думала, раз Коршунов тебя прикрывает, так можно ломать отработанные схемы? — хрипит он, и его голос звучит так, будто кто‑то водит гвоздём по стеклу. — Меня кинули на бабки, а братки теперь ищут виноватого. И знаешь что, рыжая? Ты — идеальный вариант. Нечего было твоему ублюдку калечить уважаемых людей. Он резко дёргает покрывало, вырывая её из моих рук. Я вскрикиваю, пытаюсь прикрыться, но этот урод уже хватает меня за волосы и рывком стаскивает с кровати. — Пусти! — кричу я, но голос срывается. — Ты не имеешь права! — Права? — он хрипло смеётся, и этот звук отдаётся в ушах болезненным эхом. — Права тут только у сильных, детка. А ты — просто разменная монета. Его пальцы впиваются в моё плечо с такой силой, что наверняка останутся синяки. Я пытаюсь вырваться, но Семёныч оказывается слишком силён. А ещё его гипс, которым он ударяет меня по ноге, до скуления только помогает ему. В глазах взрываются искры боли, а из глаз брызжут слёзы. — Отпусти! — снова кричу я, но он лишь дёргает меня сильнее. — Заткнись, — шипит он мне в лицо дёргая на себя и в этот раз гипсом прилетает по виску. — Сейчас ты пойдёшь со мной, и будешь делать всё, что скажут. А если Коршунов сунется — его братки встретят по-особенному. Пусть попробует защитить тебя, когда его самого будут резать на куски. Я задыхаюсь от ужаса. Перед глазами всё плывёт, в горле стоит ком, который не даёт нормально дышать. Мысли путаются: где Глеб? Что с ним случилось? Почему я в доме одна? А одна, потому что и обуви Глеба не вижу? — А может… — Семёныч замирает со мной в коридоре и от того, что я голая стою перед этой мразью, хочется рыдать. — Трахну-ка я тебя первым. Пускай им объедки остаются, — и он облизывается похотливо от чего меня начинает бить дрожь. — Только тронь меня, — шиплю я, глотая слёзы, которые уже текут по щекам. Коридор наполняется злым смехом Семёныча и я теряю надежду на спасение, когда вдруг раздаётся удар по двери и она с грохотом распахивается, ударяясь о стену. На пороге стоит Глеб. Его лицо искажено яростью, глаза горят таким бешенством, что даже Кузьма Семёныч на мгновение замирает. На лице глубокая царапина, рука разбита в кровь, волосы взъерошены, но он будто не чувствует ничего. Мужчина, которого вижу сейчас в дверях, я не знаю. И по спине пробегает неприятный холодок. Я замечаю, как Глеб осматривает меня с головы до ног и в его выражение лица, поза, всё меняется с такой скоростью, что температура в доме стремительно падает, заставляя меня уже не просто дрожать, а подпрыгивать на месте. — Кузя, девочка попросила отпустить её, — глухо произносит Глеб, и в его голосе столько леденящей душу угрозы, что я забываю, как дышать. Кузьма Семёныч отпускает мою руку, но тут же делает шаг в сторону, пытаясь заслониться мной, а в его свободной руке появляется нож. — Коршунов, — хрипит он. — Не сдох, падла. Ты влез не в своё дело, так что теперь… Глеб не отвечает. Но его движения и скорость поражают настолько, что я не успеваю среагировать, как Глеб уже оказывается рядом и его окровавленный кулак пролетает мимо моей головы и врезается в лицо Трутнева. Я отскакиваю в сторону, дрожа всем телом, и прижимаюсь к стене, не в силах оторвать взгляд от происходящего. — Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне, — цедит Глеб сквозь зубы, наступая на Кузьму Семёныча. Он пытается отползти, что-то хрюкает, а из его носа и рта течёт кровь. — Ты решил, что можешь использовать слабую девушку, а потом отдать её на растерзание мудакам? Кузьма Семёныч пытается подняться, но Глеб хватает его за грудки, вздёргивает в воздух и с силой прижимает к стене. — Я предупреждал, — шепчет он почти ласково, но в этом шёпоте столько угрозы, что у меня волосы встают дыбом. — Никто. Не смеет. Трогать. Мою. Лисичку. И каждое его слово, новый удар. Точный, безжалостный, расчётливый, до скрежета металла. Вся его поза кричит о дикости и ярости. Последний удар и Кузьма Семёныч обмякает, сползая по стене. Глеб поворачивается ко мне. Его лицо всё ещё искажено яростью, но он смотри на меня, пробегаясь взглядом, и его выражение смягчается. Он делает шаг ко мне, ловко захватывая в объятия, закрывая собой от всего мира. — Иди сюда, — тихо говорит он, зарываясь одной рукой в волоса, а второй – обнимает за талию. — Всё позади. Я больше никогда не позволю никому тебя тронуть. Я вцепляюсь в его рубашку, прячу лицо у него на груди. Слезы наконец прорываются наружу. И пускай мозг вопит, что нужно бежать от него. Он олицетворение жестокости. Но только в нём я вижу и чувствую спасение.