Глава 22

*** Вечер настал слишком быстро. А я… Да что я? Такое чувство, что я попала в какое‑то кино или сериал. Вокруг происходит непонятно что, и никто толком не говорит, откуда мой папа знает всех тех, с кем он общался на протяжении всего дня? Как так вышло, что Глеба чуть не убили сегодня? Да и что со мной хотели сделать? В общем, ничего не ясно, и страшно интересно. И мама! Ох, это вообще отдельная история. Стоило папе только привести меня домой к ним, как она будто на каком‑то телепатическом уровне пообщалась с папой и сразу же завела в дом, начиная рассказывать мне о рассаде своих цветов. Потом мы с ней убирались, а теперь… — Сколько ещё лепить, мам? — спрашиваю я, смотря на ярусы досок с налепленными пельменями. — Ну, здесь ещё немного теста осталось, — отвечает мама и заглядывает в кастрюлю, в которой замешивала тесто на пельмени. — Сейчас вот эти заморозим, а свеженькие начнём варить. Мальчики приедут — и накормим их сразу. — Ты мне так и не расскажешь ничего? — спрашиваю у мамы. — О чём ты, Лизонька? — И так натурально удивляется она, что я даже готова поверить, что мама ничего не знает и ни о чём не ведает. Но! Вот это вот самое «но» совершенно точно вопит в моих мыслях, что всё ложь. И я знаю маму. Больше двадцати лет жила с ней под одной крышей. Мама всегда и всё знает. А тем более если это касается папы. Ругаться? Да нет смысла. Начать приводить аргументы? И кому я сделаю лучше? Никому! Так что я просто продолжаю лепить эти пельмени, которыми, кажется, уже скоро будет забита вся морозилка. Сжимаю покрепче челюсть и надеюсь, что эмаль на зубах не сотрётся раньше того, как вернутся Коршунов и папа. Воздух на кухне резко меняется, а тяжёлый вздох мамы и то, с какой силой она крутит в руках полотенце, прямо кричат, что она сейчас решает для себя, какое из зол меньше. — Мама, если ты сейчас придумываешь очередную сказку, лучше молчи, — останавливаю её как раз в тот момент, когда она уже готова была что‑то сказать. Мама вздрагивает и даже бледнеет. Я её такой, наверное, никогда не видела. Мама — это же человек в нашем доме, который всегда и всё знает лучше. Её забота бывает переходит все грани, но мы к ней привыкли. А сейчас… Она подходит к столу, садится рядом на стул и накрывает мою руку своей, останавливая такой занимательный процесс лепки. Поднимаю на неё взгляд и сама теряюсь на мгновение. — Лизонька, ты не понимаешь, — начинает мама, и её голос совершенно не похож на обычный. Господи, как же я устала от этой фразы! — Ну конечно, — закатываю глаза. — Мне тридцать лет, и я ничего не понимаю в этом мире. Вообще ничего не знаю, не умею. Ах да, я совсем забыла: я же девочка! — начинаю уже открыто злиться. И жду, что сейчас и маму «рванёт». Посыплются её привычные упрёки и фразы: «Ты как с матерью разговариваешь?», «Вот как свои дети будут — поймёшь!» Но ничего не происходит. Мама только крепче сжимает мою руку, не давая её вырвать, а я… Мне так больно становится. — Лиза, — тихо зовёт мама. — Доченька, пойми… — Я устала понимать, мама! — вырывается у меня, и я чувствую, как щёки обжигают слёзы. — «Ты поймёшь, Лиза». «Значит, так нужно, Лиза!» «Не страшно, всё пройдёт!» Но ничего не прошло, мам! Ничего не изменилось. Я как любила этого идиота, который сегодня на моих глазах чуть не убил человека, так и люблю. Как хотела только с ним быть, так ничего и не получилось с другими. Все они пресные, будто не настоящие! А сейчас я узнаю, что когда со мной произошло всё в первый раз, папа знал. Знал и сам отослал Глеба! И ты… — И тут я понимаю, что мама тоже знала. По её виноватому взгляду вижу и по слезам, что начинают блестеть в уголках глаз. — Ты тоже знала, — это я уже произношу на выдохе. — Прости нас, — всхлипывает мама и хватается уже за обе мои руки, не давая отодвинуться. В груди всё сжимается от боли и осознания, что знали все, кроме меня. — Прости, моя девочка, — повторяет мама. — Мы так надеялись, что ты забудешь его. Что это всё пройдёт с годами, — она касается тёплой ладонью моей щеки, и я чувствую, как она дрожит. — Я так боялась, что ты повторишь мою судьбу. Это так страшно и тяжело. Я не хотела, чтобы мой ребёнок переживал то, что пережила я. — Что? — вырывается у меня. — Я не понимаю. — Твой папа… — говорит мама на выдохе и прикрывает глаза, будто набирается сил. А я молчу. Жду и не знаю, почему у меня всё сжимается внутри от страха. — Он был видным парнем. Красавцем. И он заметил меня на одной из дискотек. Вот только когда я с ним знакомилась и соглашалась потанцевать, ещё не знала, кто он такой на самом деле. В те времена было сложно, но он всегда казался очень воспитанным и приличным. А потом меня… — Мама вздрагивает и снова останавливается, а я хватаю её за руки, будто пытаюсь удержать здесь, рядом, и не отпустить в воспоминания. — Твой папа потом стал обычным рабочим на заводе, начал строить свою жизнь по‑новой. А изначально он был тем, чьё имя произносилось шёпотом. И врагов у него было не меньше, чем людей в нашем городке. Он спас меня. Не дал ничего сделать. Но то, что я тогда увидела… — Мама, — всхлипываю я и пытаюсь представить своего папу тем, кем описывает мама. — Мой папа… Он же мухи не обидит. — Он дал слово. Мне дал слово, что наши дети не узнают ничего. Бог нам дал только тебя. Но Ваня слово держал ровно до того момента, пока с тобой и Глебом не произошёл тот случай десять лет назад, — шёпотом отвечает мама. — Тогда все вспомнили, кто такой Ваня Лис. И даже те, кто думал, будто старые времена закончились. От слов мамы мне становится совсем не по себе. Я в таком шоке, что не могу вместить в себе всё. Да и произносить это страшно. Почему‑то кажется, что если я это скажу, то всё станет по‑настоящему, а не просто рассказ. — Мой папа был бандитом, — и это не вопрос. Я тихо произношу эти слова и прикрываю глаза. — И Глеб знал, — добавляю, и тяжёлый вздох сам срывается с губ. Но мама не успевает ничего ответить. Мы слышим, как открывается входная дверь, и голоса папы и Глеба чередуются с приятным женским. Мы с мамой одновременно поднимаемся со своих мест. Хочется выскочить навстречу им, чтобы понять, что там происходит, но я стою на месте и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. И тут на кухню входят папа, Глеб и его мама. Перед глазами начинает плыть, и воздуха не хватает. А вот мужчины, наоборот, улыбаются. — Лизонька! — всплескивает руками мама Глеба и сразу же идёт к нам с мамой. — Я так рада, что Глебушка наконец‑то взялся за голову и вернулся домой. Да и решил жениться на самой лучшей девочке! — тараторит она и прижимает меня к себе. — Да?! — удивлённо смотрю на Глеба, а он только нагло лыбится. И самое странное во всей этой ситуации, что и папа тоже.