Глава 8

Это что за издевательство такое? Почему так сложно становится быть независимой, красивой и самодостаточной женщиной без всех этих незатейливых приключений? Злость кипит в груди с такой силой, что даже любимый тортик не в силах поднять мне настроение. Хотя вру. На несколько секунд мне стало вкусно и приятно от того, как нежный крем растаял на языке. Но сейчас я смотрю на довольную рожу Коршунова, на корзину чёртовых жёлтых цветов и… пытаюсь убедить себя, что кто‑то вырастает и становится умным, а к кому‑то приходит только возраст — без ума. — Глеб, ты кто вообще? — задаю логичный вопрос, но не для себя, а для спасения жизни утопающего. В данном случае — это Коршунов. Но, судя по тому, как у него растягиваются губы в довольной улыбке и сколько шалости в его глазах, понимаю, что не доходит мужику, что не нужно было вообще со мной разговаривать. Я ещё после ночных снов не остыла, а тут он… Со своим подарком, зараза! И даже если тело моё, как верная собачонка, чувствует запах Коршуна и готово на спинку упасть, то память, как противная старуха, быстро подсовывает мне моменты жизни, когда я рыдала ночами, слушала упрёки мамы, что сама виновата, и то, как ломала себя, учась жить без него. — Лисичка, что ты хочешь услышать? Скажи, и я тебе отвечу, — неожиданно отвечает Глеб и всё так же не отводит взгляд. Смотрит так, будто и не было всех этих лет, а он вышел… Ну куда там обычно выходят мужья? Вот только Глеб мне не был мужем. — Глеб, я устала, — выдыхаю я и сдуваюсь, как шарик. — И ты мне правда портишь аппетит. Цветы можешь оставить — я их добавлю к гербарию дома, а сам бери свою прекрасную задницу и уноси её отсюда. Почему‑то именно в этот момент я осознала, что моя злость, угрозы, предупреждения не сработают на этого бронированного мужчину. — Эй, Лисичка, — Глеб так тихо, с лёгкой хрипотцой позвал меня и склонился почти к самому лицу, аккуратно поддел подбородок и приподнял лицо, заглядывая в глаза, что я затаила дыхание в ожидании чего‑то… родного. Я жду, что он сейчас что‑то скажет, что начнёт снова паясничать или кидать свои излюбленные пошлые шуточки, но Коршунов молчит. Только его молчание намного громче сейчас, чем любые слова. Его глаза затягивают, и я тону. Сама тону. Никто меня не тащит в этот омут, где черти стали только матёрее с возрастом. А его шаловливый палец, который, еле касаясь моей щеки, поглаживает и запускает волны дрожи по всему телу, вообще запрещённый приём! Особенно сейчас, когда я и так на пределе: злая, растерянная, шокированная новыми открытиями и полностью разочарована в людях. С одной стороны, хочется оттолкнуть этого упёртого барана и от души врезать. И я даже представляю эту картину мысленно, наслаждаясь тем, как краснеет уже его другая сторона. Но… — Давай, перед тем как ты всё же врежешь мне снова, — хмыкает Глеб, снова превращаясь из серьёзного бородатого мужика в шаловливого — всё так же бородатого, только подростка, — послушаешь, что я тебе скажу. Ну или для начала просто спрошу. И ты клятвенно обещаешь сказать мне правду и ничего кроме правды. — Коршунов, ты не судья и не батюшка, чтобы я перед тобой исповедалась, — фыркаю и уже хочу оттолкнуть его, но Глеб накрывает мои руки, не давая отодвинуться от него. — Лисичка, скажу тебе по секрету: я хуже, чем все вышеперечисленные, — и вот вроде он улыбается сейчас, и снова мелькает его шаловливый язык между зубов, но глаза становятся предельно серьёзными, да так, что у меня холодок пробегает по спине. — Не называй меня так, Глеб, — шепчу ему хоть что‑то, потому что мозг прямо вопит сейчас об опасности. Интуиция вообще бьётся в истерике, быстро подкидывая мне логические заключения, в которых не хватает информации лет так за десять! И самое паршивое, что когда напротив меня стояла парочка братков и тыкала мне в уши своими пальцами‑сардельками, я так не боялась, как сейчас. — Предлагаю тебе сделку, Лисичка. Три дня дай мне, — совершенно спокойно продолжает он, полностью игнорируя мою просьбу. — И если я не решу твои проблемы за эти дни, то ты можешь не идти со мной на свидание. И он берёт мою ложечку, отламывает кусочек десерта и подносит к моему рту. Может, ткнуть ему в глаз, чтобы он не смотрел на меня так? Но я же взрослая девочка и в общественном месте, так что разговариваем ртом, Лиза! — Ну, во‑первых, кто тебе сказал, что мне нужна помощь и что я пойду с тобой куда‑то? — стараясь говорить чётко, но сама уже слышу, что злость, которая так и не успела улечься, снова поднимается. — И во‑вторых: как же вы задолбали с этими тремя днями! Отбиваю руку Коршунова, которая так и застыла с ложечкой у рта, но этот непробиваемый пернатый птиц перехватывает мою руку второй, дёргает на себя и закрывает мне рот горячим, жадным поцелуем.