Глава 25

Как в один и тот же момент можно переживать ликование и гордость собой, неизведанного прежде уровня «где‑то рядом со звездами» и режущую боль бессилия? Теперь я знаю как. Это когда возлюбленная принимает твое признание в том, что ты осознал свои чувства к ней, бросается тебе на шею и шепчет «да‑да‑господи, я же просто обожаю тебя и не хочу, не могу больше отказываться от этого!» и тут же начинает молить о невозможном. – Пожалуйста‑пожалуйста, давай убежим… хоть куда… в какой‑нибудь чертов мир, куда ей ходу нет… Я пойду за тобой… пойду хоть куда… Должно же быть такое место… должен быть способ… А я мог только встать, поднимая ее на своих руках и покинуть трапезный зал, не обращая внимания ни на кого, и по пути собирать губами слезы с ее лица, потому что никакого ответа для моей жемчужины у меня не было. Больше всего на свете, больше чего‑либо когда‑то, больше, чем увидеть свой новый день, я хотел бы того, что и моя возлюбленная. Жемчужина все поняла и приняла, перестав просить о невозможном. И именно это ее внезапное смирение подкосило меня. Мне случалось терять сознание, пропустив удары в тренировочных боях или получив ранения в реальных сражениях, но черные неподъемного веса ладони будто бы легшие на мою макушку, закрыв глаза и подрубив безумной тяжестью ноги, не были похожи ни на что уже знакомое. Борясь с этим, я рванулся, силясь сбросить навалившуюся тьму, но потерпел поражение и последнее что слышал – полный испуга и отчаяния крик Снежки, взывающей о помощи и даже успел чуть разозлиться. Очень некстати это – только что заявить о своем ей покровительстве и пригрозить выпотрошить каждого, кто рискнет посягнуть, и сразу же умудриться показать публично свою слабость. – Грегордиан, не пугай девушку еще больше, прошу! – пробил первую крошечную брешь в моем бесчувствии голос Эдны. – Отчего же! Ей самое время пугаться и серьезно, ведь не существует таких причин, по которым я хоть кому‑то прощу гибель Алево или даже серьезный вред ему причиненный, – отрывисто пророкотал голос деспота. – Слушайте, я же сказала, что понятия не имею что с ним! Я бы ни за что не стала причинять ему вред! Мы просто покинули зал, он нес меня и вдруг раз! – и выронил и упал! – в голосе моей ка‑хог звучала скорее злость, чем страх, хотя его мой друг и повелитель ой, как умеет внушать. Я резко сел, еще совершенно слепой и дезориентированный. Что‑то загрохотало, падая на пол, по последующему вскрику я узнал гоета, жившего последнее время в Тахейн Глиффе по личному приглашению супруги архонта, но главным стало тихое облегченное «Ох!» моей жемчужины. – Мой по… – попытался вмешаться я, но голос позорно пресекся, и тело стало опять обмякать, как если бы на принятие сидячего положения ушли все мои силы. Но я прочистил горло, зарычав от гнева на это неизведанное бессилие и продолжил, продрав наконец глаза и находя взглядом сначала Снежку, стоящую у дальней стены гостиной деспота, а потом и его самого. – Мой повелитель, за монной Снежкой нет никакой вины и причинить мне ущерб она и не помышляла. Моя белоснежность выглядела сначала безнадежно ощетинившийся, какой я ее видел когда‑то, захватив коварно в доме ловушке. Уже тогда она пронзила мое черствое сердце насквозь своей отвагой обреченной, что не будет все равно молить о пощаде, лишь сражаться сколько хватит сил. Увидев мое воскрешение, если так это можно назвать, Снежка просияла и почти кинулась ко мне, но была остановлена запрещающим взглядом деспота. Я впервые за все годы служения ему и нашей дружбы испытал импульс желания навредить ему. За то, что сейчас он – помеха. – Вот только о женских помыслах мне не рассказывай, друг мой! Уж не ты, знающий их натуру и вероломство как никто! – раздраженно возразил архонт, стоявший посреди комнаты, покачиваясь с пятки на носки и сцепив руки за спиной, так, словно нарочно себя удерживал от агрессии. – Дорогой, ну какой смысл Альбине вредить Алево? Тем более теперь? – Да плевал я на поиски смысла! – огрызнулся деспот, но тут же исправил свою резкость. – Эдна, она уже была замешана в похищении Алево в своем мире. – Мне придется повторить свое изыскание, – подал неуверенно голос гоет, поднимая с пола свой артефакт‑анализатор на яды – эдакую большую плоскую тарелку испещренную рунами и выпуклым рисунком лабиринта, что служит для распознавания отравы. – В этом нет смысла! – отмахнулся я, и снова скривился – вес собственной руки почудился громадным. – Не ты тут решаешь! – грохнул деспот, давая выход удерживаемому гневу. – Живо… как там тебя… – Модольф, – робко подсказал маг. – Модольф… – фыркнул с пренебрежением архонт. – Надо же, имя воина носит гоет… Так, Модольф, давай снова делай эти свои фокусы, я желаю знать точно какой вред и кем нанесен моему слуге и другу. А ты, женщина, будешь стоять там и молиться… кому там у вас принято, чтобы результат не указал на тебя, иначе… – Мой господин, не смей угрожать моей женщине! – рык животной злости вырвался прежде, чем разум сумел обуздать моя язык, и я очутился на ногах. Впрочем, они тут же подкосились, и я рухнул кучей бесполезного тряпья вперед, на грудь своего повелителя, будто стремясь в объятия страстного любовника, а он с готовностью подхватил меня. Снежка, ахнув, тоже оказалась рядом и, забив на угрозы самого архонта Приграничья, прижала ладонь к моему лбу, а я застонал, забывая вмиг о позорном своем положении. Только благословенная сладость ее прикосновения. – Прощаю твою дерзость, друг мой, ибо ты не в себе, – тихо проворчал Грегордиан, не став однако гнать обратно мою ка‑хог и позволив ей сесть рядом, сделав меня этим счастливым. – Работай давай! – вызверился он на гоета. – И если хоть что‑то случившееся здесь вынесешь за пределы моих покоев, то я, как минимум, язык тебе отрежу. И прижгу настоящим железом, чтобы больше никогда болтать не смог. Высидеть прямо я смог только пока Модольф брал заново мою кровь для своих манипуляций, а после сдался, предпочтя лечь самостоятельно, нежели опять лишиться сознания. К тому же на правах больного слабака я уложил голову на колени Снежке и, невзирая на всю степень поганости и унизительности этой ситуации, оценил и ее плюсы. Близость и аромат моей ка‑хог, окутавшие меня, действавали как оживляющий элексир. Буквально. Я ощущал, как силы возвращаются ко мне, сначала капля за каплей от нежного поглаживания тонкими пальцами возлюбленной по моему лицу, потом уже настоящими живительными струями, ручьями по венам к обретающим прежнюю мощь мускулам. И с каждой секундой общего молчаливого ожидания результатов я ощущал себя все лучше. Что бы там со мной ни произошло, оно стремительно исчезало, и это не могло не радовать. – Кхм… – наконец привлек наше внимание гоет. – Я готов огласить ре… – Так оглашай! – нетерпеливо подстегнул его деспот. – Глубокоуважаемый мною асраи Алево не был отравлен ни одним из ядов и не подвергался ни одному из известных нашей магии вредоносных воздействий. – А я говорил тебе, что он безрукий неуч и делитант! – развернулся Грегордиан к своей супруге, а я с сожалением понял, что придется прервать мое возлежание на коленях возлюбленной и вмешаться. – Повелитель, Модольф прав, и я уже чувствую себя совершенно здоровым. – Резко поднявшись, не дал я ответить, а значить вступить в спор Эдне. Когда эти супруги спорят, рядом лучше никому не отсвечивать, выражаясь в неповторимой манере моей ка‑хог. Деспот терпеть не может никаких возражений, даже самых обоснованных, но не на своей же вечной супруге ему злость вымещать. Не‑а, ни за что. – Да ты был практически мертв вот только что! Едва дышал! – обвиняюще ткнул в меня пальцем архонт. – А сейчас в полном порядке! – ответил я и для подтверждения своих слов присел, встал, хлопнул себя по бокам. – Да что за чушь! Фейри, асраи и закаленный воин падает, как подкошенный и чуть не помирает, а не проходит и часа – и все в порядке? Я хочу знать, в чем дело, и никто отсюда не выйдет, пока я не получу желаемого! – Я с удовольствием отдамся в руки этого гоета или любого другого, мой повелитель, – постарался я угомонить деспота. – Но, думаю, нет причин для беспокойства. Я обещаю все выяснить и доложить тебе, чтобы ты мог решить своею волей достоин ли я и дальше занимать место твоего первого советн… – Да замолчите вы! – выкрикнула вдруг Эдна и бросилась мимо меня. – Снежка! Обернувшись, я увидел как моя ка‑хог медленно валится набок, а кожа ее белоснежного лица посерела, потеряв все краски жизни.