Глава 26

Раньше приступы у меня начинались не так внезапно. Было всегда время на среагировать, хоть до квартиры добраться или, по крайней мере, залезть на заднее сидение тачки, наглотавшись колес, и укрыться с головой, прячась от жестоко бьющего по глазам любого света. А в этот раз – бамс! по башке и все! Только и успела мысль мелькнуть, что как же обидно, ведь только так хорошо стало и тут же опять все в разнос. Осознание, что никакого выхода, Алево перепугал до смерти, и следом приступ. Однако совсем скоро в моем обычном болезненно‑черном нигде стало что‑то появляться, разбавляя его движением чьего‑то присутствия, а я обрадовалась. Мой асраи снова делает этот свой удивительный фокус – является в мой тяжкий сон, чтобы вытащить поскорее или хотя бы скрасить его, как тогда на острове долбанутого на голову дракона. Я вся изготовилась в ожидании желанной встречи, насколько бы странно это ни было, и поэтому ослепительно яркий свет буквально хлестнул меня по открытому разуму, не встретив никакого препятствия в виде моих попыток защититься. Завопила, скручиваясь клубком, ослепленная и обожженная, хоть и продолжая отстраненно понимать, что это все как бы не взаправду. – Постоянно забываю, что для вас, смертных, мое прямое присутствие непереносимо, – голосом произнесший это всеобъемлющий грохот трудно было назвать, ведь от каждого звука у меня кажется кости дробились в пыль. Что‑то изменилось, выжигающий внутренний взор свет притух до терпимого, как и звук, и показалось на мгновение, что в мои несуществующие тут уши натолкали ваты. Конечно, я понимала, что применять привычные термины для собственных ощущений и действий здесь неправильно, ведь у меня нет, по факту, даже тела, чтобы как раз действовать, но решила наплевать на это и «открыла глаза». И сразу закрыла, оставив только крошечную щелочку между веками, потому что прямо смотреть на громадный пульсирующий шар из хаотично шевелящихся и ощетинившихся лучей‑кристаллов было невозможно. – Вы Дану? Эта самая местная Богиня всего‑всего? – решила не церемониться я. – Ко мне только взывают, дитя проклятого, а не требуют представиться, – ответил мне женский голос, очень объемный такой, многоканальный что ли, жаль, не знаю нужных терминов для определения такому, я же воровка, а не звукотехник. – Я и твоя Богиня, не заблуждайся. – Учитывая, что из этого мира во мне только половина, не сказать что самая лучшая и жизнеспособная, то я бы к вам благоговейным трепетом проникаться не спешила, – тихо огрызнулась, морщась от фантомной рези в висках от яркости и громкости. А уж узнав о некоторых твоих творениях, вроде Белых дев, чокнутое божество, тем более. – Половины достаточно, чтобы у меня была власть и право распоряжаться твоей судьбой, – возразил бого‑прожектор. – Ну и какие планы у вас на мою судьбу? – после минутной по внутренним ощущениям паузы спросила я, отчетливо чувствуя при этом, что меня как‑будто ощупывают и изучают. – У меня не требуют ответов! Лишь смиренно взывают и принимают мои повеления! Чего‑то тетка повторяется слегка. Видать, божественное самомнение сильно жмет. – Слушайте, госпожа демиург, это не я к вам в голову пришла, а вы ко мне пожаловали. Значит, имеете желание пообщаться, хоть и очень своеобразно. Ведь, если бы хотели тупо огласить свое решение по моей судьбе – сходу сделали бы это или вовсе не приходили, дав всему ход. Ладно, признаю, это мое заявление изрядно попахивает наглостью и усилиями придать себе побольше значимости, но не висеть же мне в этом беспамятном нигде, молча и покорно ожидая от чертовой Богини не пойми чего и когда. – Дерзкое ты дитя проклятого! Воспитание в мире Младших не прошло даром, лишив тебя трепета перед высшей силой или в тебе говорит мятежная кровь вероломного племени твоего отца? – Вот уж точно, не второе! Слушайте, я, конечно, предвижу это ваше «мне не указывают» или типа того, но можно не называть меня впредь «дитя проклятого»? Я об этом ублюдском доноре спермы знать не знала и не хотела большую часть своей жизни и зваться его ребенком точно не желаю. – Странно и неблагодарно с твоей стороны, полукровка. Ведь именно из‑за его крови и тому, что она в себе несет, ты купаешься последние дни в наслаждении и самоотверженном внимании моего чистокровного творения. Это ведь его ты ожидала сейчас, излучая столько радости и нетерпения. Она не спрашивала – утверждала оба раза. – Что это еще значит? – насторожилась я. – Насчет крови и внимания? Что это еще за галимые намеки? – Намеки от Богини? – рассмеялась Дану, и ее смех показался осколками стекла, ранящими голые нервы. – Нет, полукровка, я не имею обыкновения общаться знаками или глупыми знамениями, как божества мира Младших, большинство из которых вообще вымышленные. Я та, что создавала, и точно знаю, что вкладывала в свои творения и если уж считаю нужным донести что‑то до них, то делаю это прямо. Асраи – раса сластолюбцев, их врожденный дар – соблазнять, затмевать разумы страстью и стремятся они к удовольствиях в любых его проявлениях. Не только похоти это касается, но и прочих аспектов, способных его приносить: пища и напитки, созерцание и обладание прекрасными вещами и богатствами, торжество от ратных побед и вероломных интриг, дающих больше власти в чем угодно. И в этих своих стремлениях они алчны и ненасытны. Да‑да‑да, я не страдаю потерей памяти и помню каков мой любовник по натуре… был, надеюсь. – И что? При чем тут мое происхождение? Насчет Алево у меня и так особых иллюзий нет. – Как наивно с твоей стороны пытаться мне лгать, полукровка. Нельзя желать так сильно и испытывать надежду, сродни твоей, не позволив себе верить в иллюзию верности и постоянства. Сука, богиня там или кто, но с хера ли лезть мне в душу! – Знаете, Дану, у меня есть имя! Альбина или Снежка уж, не могли бы вы обращаться ко мне так, как делаю и я в отношении вас? И я все еще не вижу связи с кровью. – Имена смертных… миллионы ничего не значащих сиюминутных звуков на фоне моей вечности. Мне их помнить? Ну, так‑то ты долбанная Мать всего, как фейри тебя называют, а матери утруждаются обычно помнить своих детей по именам хотя бы. Даже моя иногда удосуживалась вспомнить, когда все ругательства иссякали или денег на пропой клянчила. – Пусть не всех, но хотя бы тех, в чье личное пространство прямо сейчас вторгаетесь. Или это как раз нарочно? Отказываясь видеть во всех вокруг отдельные личности, проще вытворять с ними что угодно от скуки, беспардонно вторгаясь? – Я создала тут все и всех, мне не нужно никакой простоты, чтобы вторгаться во все, это мое право творца. Тебе, смертной, не постичь этого. – Да нафиг такое постижение, согласна, но моих мозгов хватает на понять – может, вы тут все и создали, но черта с два любите свои творения, и вам глубоко плевать, смогут ли они вас любить в ответ. Или как раз не наплевать и это некая «любите меня вот такой жестокой тварью или страдайте вечно» фигня, но что‑то мне подсказывает, что совсем уж нарываться не стоит, озучивая подобное богине‑монстру. – Я не смертная, чтобы повторять свои ошибки! – хоть я и прикусила язык, наказание все же прилетело в виде изначальной испепеляющей яркости и голоса‑горохота. – Вопрошаешь при чем тут твоя кровь? Твой отец относится к расе моих самых первых детей – туатов. Первенцев, которых я создавала с любовью, ожидая любви же в ответ и одарив наивысшим даром – внушать любовь же всем, кому они пожелают. Любовь, а не похоть и страсть. А они обратили это в свою пользу, сделали инструментом для возвышения и преисполнились такой гордыни, что захотели немыслимого! За это все и поплатились, были наказаны. А ты унаследовала отголоски моего первого щедрейшего дара от своего отца. – Ерунда какая‑то… – пробормотала в шоке и от интенсивности подачи информации, и от ее смысла. – Неужели? Открой глаза, полукровка, взгляни на своего любовника и спроси себя – что в тебе самой такого, чтобы настолько заворожить его? Прежде чем я смогла ответить хоть что‑то, один из лучей‑кристаллов сверкающего божественного шара выстрелил в мою сторону и врезался мне в лоб, вышвыривая в реальность. – Не вся правда‑не вся‑не вся‑а‑а… – зашелестело в ушах вдогонку, но я бы не утверждала, что это был не глюк.