Глава XXVI. Непутевый сын

– Доброго здравия тебе, батька Братмир Ростиславович, – грозно сказала Лада, входя в просторную горницу, но не кланяясь. Уже было за полночь, и все многочисленные домочадцы семейства разошлись отдыхать. Лишь Братмир сидел на лавке и вырезал ножом из дерева фигурку животного, это занятие было любо ему. Часто после тяжелого дня, особенно после битвы, он вырезал птичек и зверушек, это успокаивало и радовало его душу. Братмир поднял на Ладу глаза. – Ты чего это, девка, на ночь глядя в дом мой заявилась? – спросил седовласый витязь удивленно, но по-доброму, вставая с лавки. – Случилось чего? – Случилось. Потому к тебе и пожаловала. Знаю, что жил ты всегда по совести и чести, батька. Оттого у тебя и хочу справедливости искать. – Так и есть, девка. Какой справедливости ищешь, говори? – Сироты мы с сестрицей, некому нас защитить. Нет у нас ни отца, ни матери, ни братьев старших. Потому каждый обидеть может, – начала Лада глухо и мрачно. – К чему ты это говоришь, девка, не пойму? – А к тому, что сегодня охальник один из города нашего Чернигова мою сестрицу любимую, Зоряну люто обидел. Снасильничал над нею и чести девичьей лишил! Так теперь я пришла заявить про то! – Невинности девицу лишил? – нахмурился Братмир, думая о том, что раз Ладислава пришла именно к нему искать справедливости, то это был явно кто-то из его подопечных дружинников. – Кто ж этот выродок? – Сын твой Огнеслав! – процедила Лада. Братмир ощутил, будто небо упало ему на голову. Не ожидал он подобного удара. Через миг опомнился, думая о том, что если все это правда, то позор пал на весь его род. Ведь снасильничать над женщиной, а уж тем более лишить невинности девку против ее воли было страшным грехом, прямым нарушением одного из заветов Сварога. – Все слышал я, Ладислава. Ступай, – тихо вымолвил Братмир. – До рассвета я все решу и перед сестрицей твоей ответ держать буду… Лада молча поклонилась и вышла из горницы. А спустя минуту весь дом содрогнулся от яростного громкого рыка Братмира, который немедля звал к себе Огнеслава. Спустя четверть часа в просторной горнице собралось почти все семейство Бобров, кроме двух старших сыновей, которые уехали в Новгород продавать зерно, да Ярослава, находившегося безвылазно при князе Святославе в его дружине в Киеве. Тут были и матушка Добронрава, и дети Бобров, и старцы. Два деда, старица Волгана, тетка Бобра, сидели на лавке сбоку, а остальные сродники рассыпались по всей горнице. Когда явился Огнеслав, мрачный, с блуждающим взглядом, Братмир кратко поведал всем о приходе Лады и о злодействе молодого человека. – Что ж ты натворил, сыночка?! – воскликнула Добронрава. – Я ж тебе велел – забудь ее! – грозно сказал Братмир, сверкая на сына глазами. – Так нет, ты, как тать позорный, снасильничал над сиротой невинной! И супротив закона Сварожьего пошел, поганец! – Люба она мне! Сил нет, как люба! – выпалил в свое оправдание Огнеслав. Братмир стал мрачнее тучи и прохрипел: – Не оправдание это! Никто права тебе не давал волю свою над другими вершить. Не любит тебя девка, так смирись, говорил тебе уж о том! – А коли не хочет она меня по-хорошему? Уж как я ни просил, как ни молил ее. Нахмурившись, Братмир грозно смотрел на сына, не зная, что делать. Он понимал, что ситуация трудная и разрешить ее полюбовно ох как непросто. Чуть успокоившись и понимая, что надо принимать решение спокойно, Братмир строго спросил сына: – И что надумал делать, беспутный? – Жажду, батюшка, ее в суженые себе, только она не хочет… – А если Зоряна не хочет, то что же, позор теперь на нас всех будет? – вымолвила старшая невестка Бобров, Оленька, и всхлипнула. – Как же мои деточки-то жить будут и в глаза людям смотреть? А у меня еще третий скоро народится… – Не плачь, молодка, – отозвался глухо Братмир. – Сам все разумею о том… Все замолчали, думая, что делать. Братмир же обернулся к жене: – Говори, Нравушка, что кумекаешь? Он ценил и уважал женское мнение, ведь бабы были очень умны, особенно в житейских делах, и порой видели ситуацию с другой стороны. – Думаю, тебе, яхонтовый мой, к Зоряночке самому сходить надобно, поговорить с ней еще, – вздохнув, ответила Добронрава. – Может, она все ж надумает в семейство наше идти? Молодые что? Одни только страсти у них, а ты мудрый, найдешь словцо, как убедить ее. – Хорош совет твой, – кивнул Братмир и бросил взор на батюшку и тестя. – Что скажете, деды? – Дак, молодец-то наш на весь род беду навлек, – сказал один из дедов. – Одно гнилое зерно не должно портить весь колос, – ответил второй. Опять замолчал Братмир, напряженно думая, что предпринять. Все молчали тоже, ожидая его решения. Спустя пару минут Братмир твердо произнес: – Значит так. На рассвете пойду до дома волхва Богумила покойного. Попытаюсь уговорить девку обручиться с тобой, Огнеслав. Если согласится она, то спасен будешь, а ежели нет… Тогда Боги светлые твою судьбу решат… Вернулся Братмир, когда солнце красное взошло на небо. Мрачный, сутулый и словно постаревший. Едва он вошел на двор, как Добронрава бросилась к нему и запричитала: – Как сходил-то, братушка? Что девка сказала? Бобр окинул тяжелым взором четверых младших сыновей, невесток и двух дочерей, что стояли тут же и ждали от него ответа. И остановил свой взор на Огнеславе, который был неимоверно бледен. – Зоряна даже говорить со мной не стала, – ответил Братмир, переводя дух, и печальным голосом продолжал: – Через названую сестрицу свою, Ладу, передала, что не хочет супружницей твоей быть, Огнеслав. После этого Добронрава запричитала, зная, что теперь сыну точно несдобровать. – Угомонись, мать! – процедил Братмир. Жена замолчала, прижав кулак с зажатым в нем передником к своему рту. – Девку неволить нельзя, она не в себе. Лада сказала, что Зоряна едва жизни себя не лишила. Лада едва отговорила ее от дела этого черного. А если это случится, то проклятье на весь наш род навлечем. Что сироту сгубили. – Что же делать, батюшка? – спросил Добрыня, который искренне переживал за брата. – Ты у этого охальника, которого я вовсе не воспитал, спроси! – прорычал Братмир, зыкая яростным взором на Огнеслава. На это заявление отца Огнеслав вспыхнул, уязвленный словами отца, и глухо выпалил: – Украду Зоряну и уедем мы отсюдова, чтобы никто не знал, что произошло. – Даже не помышляй о том! – прогрохотал Братмир. – Найду тебя и сам придушу, собственными руками! Неужто не понимаешь, если правда вскроется про насилие твое, осуждение на весь наш род будет?! До третьего колена. О своих братьях и сестрицах подумай, баламутный! После его слов все замолчали, и Братмир тихо произнес, словно приговор: – Сейчас переоденусь в чистое и к старцам черниговским пойду. Пусть Вече собирают и судят тебя, Огнешка. – Нет! – закричала в ужасе Добронрава. – Они ж погубят сыночка моего! Все нахмурились, помня, что совет старейшин-волхвов в Чернигове собирался для принятия важных решений, которые не могли разрешить между собой роды. И все домочадцы опасались его, зная, что насилье над невинной девой наказывалось так же строго и жестко, как и убийство человека. Вече должно было выслушать все стороны, их правду и решить, что делать с преступником. Самым суровым наказанием была казнь. – Долг это мой перед родом нашим, – сказал твердо Братмир, пересиливая в себе безмерную любовь к сыну и понимая, что решение его верно. – Если скроем все, а правда опосля все равно всплывет, тогда позор на всех нас будет. Не простят нам люди злодейства такого. Лучше я сам повинюсь за сына. Пусть осуждению один Огнеслав предан будет, зато других чад спасу от позора и страданий. А ему ответ держать за свои черные дела, так Богами указано!