Глава 5 · Город и новое пристанище

Дорога втянулась в городскую заставу незаметно — сначала по сторонам пошли поля, сжатые под корень, потом редкие домики с черепичными крышами, потом сараи и склады, сколоченные из горбыля, и наконец стена Торнхейма — высокая, сложенная из серого камня, с башнями по углам и тяжелыми воротами, в которых толпился народ. Ворота были открыты, и через них тянулся поток людей: крестьяне с корзинами, торговцы с тележками, стражники в кожаных куртках с нашивками на рукавах, которые лениво поглядывали на проходящих, изредка останавливая кого-нибудь для проверки.

Она остановилась в сотне шагов от городских ворот, там, где дорога расширялась и разветвлялась, образуя небольшой пятачок, на котором стояли несколько телег, пара лошадей и суетились возчики, перекрикиваясь друг с другом. Кайден держался за край ее плаща, и Яна чувствовала, как его пальцы дрожат — от усталости, от страха, от всего сразу.

Яна оглядела площадь и выбрала телегу, которая стояла ближе всех к воротам — воз, нагруженный небольшими отдельными тюками с сеном. Возница сидел на козлах, свесив ноги, и жевал что-то, лениво поглядывая по сторонам. Это был мужчина лет пятидесяти, с обветренным, красным лицом, густой седеющей бородой и маленькими, внимательными глазами, которые сразу же остановились на ней, когда она подошла.

— Добрый день, — сказала Яна, и голос прозвучал хрипло — она не пила уже несколько часов. — Мне нужна ваша помощь.

Возница перестал жевать, сплюнул в сторону и оглядел ее с ног до головы — темное, перепачканное сажей и кровью платье, ребенка, жмущегося к ее боку.

— Чего надо? — спросил он, и в его голосе не было ни враждебности, ни сочувствия — только настороженное любопытство человека, который привык, что от него постоянно что-то требуют.

— Мне нужно провести сына в город, — сказала Яна, придвигая Кайдена ближе. — У меня есть документы, а у него нет. Я забыла их дома.

Она вытащила из-за пазухи кошель, развязала его и достала одну золотую монету. Золото блеснуло на солнце, и глаза возницы сузились.

— Спрячьте его в тюках с сеном, — продолжала Яна, протягивая монету. — Я пройду отдельно. На той стороне я его заберу. Никто ничего не узнает. Тюки слишком маленькие, чтобы в них поместился взрослый человек — поэтому стражники вряд-ли будут их проверять.

Возница посмотрел на монету, потом на Кайдена, потом снова на монету, затем покряхтел, почесал затылок, протянул руку и взял монету, быстро, ловко, так, что Яна даже не заметила, как золото исчезло в складках его одежды.

— Полезай, малой, — сказал он, спрыгивая с козел. — Только тихо. Как мышь сиди. Если услышу писк — выкину, и не обижайся.

Кайден посмотрел на Яну, и в его глазах был страх, но он не заплакал, не вцепился в нее, не попросил остаться. Он только сжал ее руку крепче, на мгновение, и потом разжал пальцы, шагнул к телеге, перелез через борт и втиснулся внутрь крайнего тюка, сжавшись в маленький, почти невидимый комок. Возница поправил сено, и полез обратно на козлы.

— Иди, — сказал он Яне, не оборачиваясь. — Через четверть часа забирай малого на той стороне, за колодцем.

Яна кивнула.

У ворот она вытащила из-за пазухи бумаги Регины и протянула стражникам. Стражник развернул документы, пробежал глазами по строкам, потом поднял взгляд на ее лицо, задержался на шраме.

Стражник вернул ей бумаги, и Яна взяла их, чувствуя, как пальцы дрожат, но она сжала их в кулак, спрятала за пазуху и шагнула вперед, в тень ворот, где уже начиналась городская улица с ее теснотой, шумом и запахами. Колодец, о котором говорил возница, стоял на небольшой площади в сотне шагов от ворот, и Яна нашла его быстро.

Возница появился через несколько минут. Он подъехал к площади, остановил лошадей, слез с козел и, не глядя на Яну, прошел к заднему борту телеги, откинул брезент и запустил руку в тюки. Кайден вынырнул из сена маленьким, перепачканным соломой комочком, и возница схватил его за шиворот, поставил на землю, отряхнул, как мешок с картошкой.

— Молодец, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде гордости. — Ни звука не издал.

Яна шагнула вперед и схватила Кайдена за руку, притягивая к себе, и мальчик вцепился в ее платье обеими руками, и она чувствовала, как он дрожит, как его маленькие пальцы сжимают ткань с такой силой, что трещит.

— Спасибо, — сказала она вознице, и тот махнул рукой, полез обратно на козлы.

— Бывайте, — бросил он, дернул вожжи, и телега покатилась дальше, оставляя за собой запах сена и лошадиного пота.

Яна опустилась на корточки, обняла Кайдена, прижала его к себе, и он замер, перестал дрожать, только дышал часто-часто, уткнувшись лицом ей в плечо.

На первой же улице, которая вывела их к небольшой площади с колодцем посредине, Яна заметила лавку с вывеской, на которой была нарисована игла, продетая сквозь пуговицу.

Дверь лавки оказалась узкой, сколоченной из темного дерева, и над ней висел колокольчик, который звякнул тонко и недовольно, когда Яна вошла, ведя Кайдена перед собой. Внутри пахло шерстью и лавандой, и свет сюда проникал только через два маленьких окна, забранных мутным стеклом, так что все предметы казались присыпанными серой пылью. С потолка свисали готовые плащи и куртки, на длинных стойках вдоль стен висели рубахи, штаны, несколько женских платьев, и все это было таким плотным, темным, добротным — одежда для людей, которые работают руками и не ждут от жизни подарков.

Из-за прилавка, заставленного коробками с пуговицами и катушками ниток, поднялся невысокий мужчина, круглый, с лысеющей головой и маленькими, быстрыми глазами, которые сразу же уперлись в шрам на ее лице.

— Что хотели? — спросил он.

— Одежду, — сказала Яна, и голос прозвучал хрипло. — Мне и мальчику.

Торговец вышел из-за прилавка, оглядел ее грязное платье, потом потрепанного Кайдена, и его губы сложились в тонкую линию.

— Деньги-то есть?

Яна вытащила из-за пазухи кожаный кошель. Золото блеснуло в полумраке лавки, и торговец сразу стал другим, его плечи распрямились, глаза засветились теплом, и он заговорил быстрее, засуетился, отодвигая стойки с одеждой, чтобы показать товар получше.

— Для мальчика есть отличные штаны, вон те, из добротной шерсти, и рубаха — смотрите, какой шов, не разойдется. А для вас, леди, у меня есть платье из темно-синей ткани, даже не носилось, хозяйка заказала да не забрала. Только примерять надо.

Яна взяла платье, которое он протянул, и повесила на крюк у стены, чтобы рассмотреть получше. Ткань была плотной, темно-синей, почти черной, с узким рукавом и высокой горловиной — то, что нужно. Она не хотела привлекать внимание, а в таком платье можно было затеряться среди сотен других женщин портового города, одетых так же просто и практично.

— Примерьте, примерьте, — торговец уже разворачивал зеркало — большое, тяжелое, в деревянной раме, которое стояло у стены, прикрытое тряпкой.

Яна отошла за ширму, стоявшую в углу, и быстро переоделась, стягивая с себя грязное, пропахшее гарью платье, в котором она шла от самого поместья. Пальцы дрожали от усталости, и она никак не могла попасть в застежки, но справилась, натянула темно-синюю ткань на плечи, затянула пояс. Платье село хорошо — Лира была тонкой, и одежда, сшитая на такую же фигуру, легла ровно.

Она вышла из-за ширмы и остановилась перед зеркалом.

В стекле отражалась женщина, которую она не узнавала. Темные волосы Лиры, собранные в узел на затылке, мягкие черты, и шрам, тянущийся от правого виска к левому углу рта, пересекающим скулу и впадину под ней, оставляющим после себя неровную, багровую полосу. Но глаза остались прежними — светло-серыми, как и в ее прошлой жизни.

— Подойдет, — сказала Яна, поворачиваясь к торговцу. — Штаны и рубаху мальчику. Есть ли у вас вуали?

Торговец засуетился, отодвигая ящики, и через минуту выложил перед ней три куска ткани. Яна взяла черную, приложила к лицу, завязав концы за ушами, и ткань упала ровно, закрывая нос, рот, подбородок и весь шрам, оставляя открытыми только глаза. В зеркале теперь отражалась женщина в темном платье и черной вуали, с пронзительными светлыми глазами, которые смотрели из-под ткани с холодной, отстраненной внимательностью.

— Отлично, — сказала Яна, и голос из-под вуали прозвучал глухо, приглушенно. — Сколько?

Она заплатила, отсчитав монеты из кошеля Регины, и помогла Кайдену переодеться в новую рубаху и штаны, которые оказались ему великоваты, но это было лучше, чем то, в чем он спал и бежал последние два дня. Старую одежду мальчика она свернула и сунула в узел, который несла с собой от самого поместья, вместе с деревянной лошадкой.

Ломбард она нашла на соседней улице. Хозяин, худой, длинный старик с пальцами, перепачканными чем-то черным, взял кольца, которые Яна выложила перед ним, поднес к свету, повертел, понюхал.

Затем назвал цену, и Яна, не торгуясь, согласилась. Она взяла мешочек с золотом, пересчитала монеты — тридцать пять кругляшей с гербом города — и сунула за пазуху. Вместе с теми двадцатью, что остались от Лиры, у нее было чуть больше пятидесяти золотых.

Она уже собиралась уходить, когда на стене, рядом с дверью, заметила лист бумаги, приколотый к доске. Объявление было написано от руки, крупными буквами, и гласило:

«Продается пекарня „Старая сказка“. Помещение с печью и инвентарем. Цена — сорок золотых. Срочно. Уточнять у магистра Грэя, Торн, Угловая площадь, дом 7».

Сорок золотых. Почти все, что у нее есть. Яна смотрела на объявление, и внутри нее что-то дрогнуло.

— Что с этой пекарней не так? — спросила она, кивнув на объявление.

Хозяин ломбарда скривился, как от зубной боли.

— Место дурное, — сказал он. — Там призрак бродит. Поговаривают, по ночам шаги слышны, посуда гремит. Моя сестра попыталась там открыть лавку, сбежала через три дня, говорила, что кто-то смотрит на нее из темноты. Магистр Грэй уже год не может сбыть эту развалюху, цену сбавил втрое, а покупателей нет.

Яна вышла из ломбарда, чувствуя, как солнце припекает макушку, и зашагала к Угловой площади, волоча за собой Кайдена, который успел за это время проголодаться и теперь смотрел на каждую лавку с едой с такой тоской, что Яна купила ему пирожок с капустой — горячий, рассыпчатый, от которого пар шел в прохладном воздухе.

Магистр Грэй оказался человеком немолодым, с красным лицом и тяжелым взглядом человека, который привык, что к нему приходят только с плохими новостями. Он сидел в кабинете, заваленном бумагами, и, когда Яна вошла, поднял глаза, окинул ее взглядом, задержался на вуали, на мальчике, и спросил:

— По какому вопросу?

— По объявлению о продаже пекарни «Старая сказка». Я хочу ее купить.

Магистр Грэй откинулся на спинку стула, и его лицо приняло выражение, которое Яна не смогла прочитать — то ли облегчение, то ли тревога.

— Вы знаете, что это за место? — спросил он. — Люди не задерживаются там дольше недели. Говорят о призраках, о шуме по ночам, о том, что вещи сами собой двигаются. Три покупателя вернули ключи за последние два года.

— Меня призраки не пугают, — сказала Яна. — Сколько?

Магистр помолчал, потом выдвинул ящик стола, достал связку ключей и кипу бумаг.

— Сорок золотых. Помещение продается как есть, со всей утварью. Печь в рабочем состоянии, инвентарь — что осталось от прежнего хозяина. Документы на владение оформляются у меня, пошлина — еще два золотых.

Яна выложила на стол сорок два золотых кругляша, чувствуя, как кошель, который еще час назад оттягивал карман, теперь болтается почти пустым. Магистр пересчитал монеты, кивнул, пододвинул к ней бумаги и перо.

— Распишитесь здесь и здесь. Имя?

— Регина Фаэль, — сказала Яна, и рука не дрогнула, выводя буквы.

Магистр забрал бумаги, поставил печать, вручил ей ключ и сказал:

— Дом ваш. Удачи. Она вам понадобится.

Кондитерская стояла в конце торговой улицы. Здание было старым, сложенным из почерневшего кирпича, с покатой черепичной крышей, на которой росли пучки сухой травы. Над входом еще висела вывеска — деревянная доска с изображением пряничного домика и надписью «Старая сказка», выцветшей, стертой дождями, но все еще различимой.

Яна вставила ключ в замок, провернула, И механизм заскрипел, но поддался, и дверь открылась, пропуская их внутрь.

Внутри пахло плесенью, старой мукой и мышами. Свет из приоткрытой двери выхватил из темноты длинные прилавки, затянутые паутиной, витрины с потрескавшимся стеклом.

За прилавком Яна нашла дверь, ведущую в подсобное помещение, и замерла на пороге.

Печь занимала почти половину комнаты — массивное сооружение из красного кирпича, с чугунной дверцей, с заслонками, с трубой, уходящей в потолок. Рядом стояли столы для работы с тестом — тяжелые, дубовые, с вытертыми до белизны столешницами, на стенах висели крюки для утвари, полки для ингредиентов. В углу, под слоем пыли, угадывались очертания медных кастрюль, противней, деревянных лопаток, форм для печенья. Печь была цела. Инвентарь был цел. Место было заброшено, но не разрушено.

Они распаковали узелок, тащили из поместья. В нем оказалось одеяло, рубаха, штаны, теплая куртка — все, что Яна сгребла в детской. Она расстелила одеяло на одной из столешниц, устроив Кайдену временную постель, и сказала:

— Я скоро вернусь. Посиди здесь, никуда не выходи.

Она вышла на улицу, огляделась, запоминая расположение лавок. Рыбный ряд упирался в хлебную улицу, где пахло дрожжами и ржаной мукой, а дальше, за складскими помещениями, начинался базар — шумный, пестрый, с рядами, где торговали овощами, зеленью, крупами, специями. Яна купила мешок ржаной муки, дешевой, серой, но пригодной для выпечки, десяток яиц, кусок масла, соль, сахар. Она смотрела на прилавки, и руки чесались взять больше, но кошель был почти пуст, оставалось семь золотых и горсть серебра.

Она вернулась в кондитерскую с покупками, и уже у двери заметила, что из окна второго этажа соседнего дома за ней кто-то наблюдает. Женщина в сером платке — соседка, видимо, — смотрела на новую владелицу дурного места с тем особенным любопытством, которое бывает у людей, живущих рядом с чем-то, что их пугает и завораживает одновременно. Яна подняла голову, и женщина отшатнулась, но было поздно — встреча взглядами состоялась.

Яна вошла внутрь, поставила покупки на стол.

Среди прочего Яна купила и маленький пузырек с черной краской — что-то похожее на сурьму из ее прошлого мира. Яна взяла пузырек, откупорила, и тонкая кисточка, привязанная к горлышку, оказалась в ее пальцах. Она подошла к зеркалу и провела линию по верхнему веку, от внутреннего уголка глаза к внешнему. Паста легла ровно, холодно, и когда она провела вторую линию по нижнему веку тоньше, аккуратнее, глаза в стекле изменились.

Черная линия сделала их глубже, ярче, и голубизна в радужке заиграла, переливаясь, как свет на воде. Яна мысленно похвалила себя за такое приобретение. С таким макияжем и вуалью никто не узнает в ней Лиру.

Ночь пришла быстро. Кайден уснул на своей столешнице, завернувшись в одеяло, прижимая к груди деревянную лошадку, и Яна осталась одна в пустой кондитерской.

За окном шумел город — редкие шаги прохожих, лай собак, скрип телег.

Она сидела у окна, смотрела на пустую улицу, на редкие фонари, которые качались на ветру, и в голову лезли воспоминания, тяжелые, липкие, от которых не спрятаться.

Она вспомнила кухню в своей прошлой жизни — узкую, с желтым светом под потолком, где она месила тесто в четыре утра, пока город спал. Вспомнила, как Сережка сидел на табурете, болтал ногами и просил кусочек теста, чтобы слепить свою булочку, и она давала, отщипывая маленький, теплый комок.

Вспомнила суд после развода. Судья смотрел на нее так, будто она была не матерью, а прислугой, которая перепутала свои обязанности. Суд постановил, что высокопоставленный отец может дать сыну больше, чем простая кондитерша. Сережка не плакал, когда отец взял его за руку и повел к выходу. Он только оглянулся один раз, и Яна запомнила это лицо — маленькое, испуганное, с глазами, которые спрашивали: «Почему?»

Она не могла ответить тогда. Не могла ответить сейчас.

Ей дали видеться с сыном по выходным, но через полгода бывший муж перестал привозить его, а когда она пришла сама, дверь ей не открыли. Она писала заявления, ходила к приставам, плакала в трубку, когда Сережка звонил и спрашивал, когда она заберет его домой. А потом случился сердечный приступ — прямо в коридоре, когда она вернулась с очередного бесполезного приема у юриста, и она упала, и мир погас.

Яна открыла глаза. В кондитерской было темно, только луна светила в окно, вычерчивая на полу косой прямоугольник, и в этом прямоугольнике, на мгновение, ей показалась чья-то тень. Яна моргнула, и тень исчезла.

Яна опустила голову, и позволила себе тихо заплакать, чтобы не разбудить Кайдена. Слезы текли по щекам, и ей казалось, что она плачет не только по Сережке, но и по той женщине, которой была, и по той, которой никогда не станет.

Она заснула под утро, и во сне ей снилась бабушка, которая держала ее маленькой на коленях и напевала песню.