Глава 6 · Призраки старой пекарни

Утро началось с того, что Яна протерла глаза, села, опираясь на печь, и несколько секунд не могла понять, где находится. Потом память вернулась — пекарня, побег, документы Регины, шрам на лице — и она поднялась, чувствуя, как затекли ноги и ломит поясницу.

Кайден еще спал. Яна подошла к нему, поправила сползшее одеяло и пошла осматривать владения.

Дневной свет, проникавший сквозь грязные окна, был безжалостен. Он высвечивал каждую трещину в стенах, каждый слой пыли на полках, каждое темное пятно на полу, которое могло быть чем угодно — от пролитого варенья до плесени. Яна прошлась по торговому залу, открывая шкафы, заглядывая в ящики. Витрины были пусты, но в одном из шкафов нашлась стопка глиняных тарелок и несколько стеклянных колпаков, под которыми раньше, видимо, стояли пирожные.

В подсобке работы было больше. Яна начала с того, что выгребла из печи старую золу — ее набралось почти ведро, серой, легкой, поднимавшейся в воздух облачком при каждом движении. Потом протерла чугунную дверцу, счищая ржавчину жесткой щеткой, которую нашла под столом. Заслонки двигались туго, но поддавались, и Яна, покрутив их в разные стороны, поняла принцип — тяга регулировалась двумя рычагами, и, судя по конструкции, печь была сложена умелым мастером, знавшим толк в выпечке.

Она переключилась на столы. Счищала с них многолетний слой пыли влажной тряпкой, потом сухой, и дерево под тряпкой оказывалось светлым, гладким, с прожилками, которые блестели на солнце. Столы были старыми, но крепкими — дуб, которым не страшны ни время, ни запустение. Она расставила инвентарь по местам: кастрюли на крюки у печи, противни на нижние полки, формы для печенья в ящик под столешницей. К полудню кондитерская начала обретать черты рабочего места, и Яна, выпрямившись, огляделась с чувством, которое не могла назвать иначе, как удовлетворением.

Кайден проснулся, когда она уже заканчивала с уборкой, и, спрыгнув со своей столешницы, подошел к ней, все еще сжимая лошадку.

— Можно я помогу? — спросил он, и Яна протянула ему тряпку, показав, где нужно протереть полки.

Он работал молча, сосредоточенно, и Яна, поглядывая на него, думала о том, что этот ребенок привык к тишине и одиночеству больше, чем любой шестилетний должен привыкать. В поместье у него не было ни братьев, ни сестер, ни друзей — другие дети избегали его, потому что он не превращался, и он научился развлекать себя сам, разговаривать с игрушками, ждать, когда кто-то придет и заметит его.

Вечером, когда они поужинали свежеприготовленной едой, и Кайден снова забрался на свою столешницу, завернувшись в одеяло, Яна села к печи, прислушиваясь к ночным звукам.

Сначала было тихо. Потом, около полуночи, она услышала шаги.

Они доносились из-за стены — со стороны торгового зала. Мягкие, крадущиеся, как у человека, который старается не шуметь, но не может ступать совсем бесшумно. Яна замерла, вытянув шею, прислушиваясь. Шаги прошли от входной двери к прилавку, остановились, потом двинулись обратно. Она встала, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу, и заглянула в торговый зал.

Там никого не было. Луна светила в окна, высвечивая пустые витрины, прилавок, стул, на котором Яна сидела днем. Пыль, поднятая уборкой, осела, и на полу не было следов. Шаги прекратились.

Яна вернулась в подсобку, села на место, и через минуту шаги повторились — снова от двери к прилавку, снова обратно, мягко, ритмично, как маятник. Кто-то ходил по торговому залу так, как ходят по своему дому, когда не могут уснуть.

Кайден сел на своей столешнице, протер глаза и сказал спокойно, без испуга:

— Там кто-то есть. Грустный.

Яна посмотрела на него. Мальчик смотрел в стену, отделявшую подсобку от торгового зала, и его лицо было сосредоточенным, как у человека, который прислушивается к звуку, доступному только ему. Судя по всему, знаменитый драконий слух.

— Ты его слышишь? — спросила она.

— Он ходит и вздыхает, — сказал Кайден.

— Ты знаешь, кто это?

Мальчик покачал головой.

Яна не спала в ту ночь. Она сидела у печи, слушала шаги, которые продолжались до рассвета, и думала о том, что в этом мире, где магия была реальностью, призраки, возможно, были такой же реальностью, как дождь или ветер. И этот призрак, который ходил по торговому залу, был частью кондитерской, как печь или стены.

Утром она принялась за дальнейшую уборку, но на этот раз действовала системно, исследуя каждый угол. Она проверила все полки в подсобке, перебрала ящики, вытащила из-под столов коробки с засохшими чернилами и пожелтевшими бумагами, которые оказались старыми рецептами, написанными твердым, уверенным почерком, который почему-то показался ей очень знакомым.

Затем она заметила скрытую дверь в подсобке. Та стена была старой, сложенной из крупных камней, скрепленных известковым раствором, и на первый взгляд не отличалась от остальных. Но Яна, протирая ее влажной тряпкой, заметила, что трещины образуют дверной силуэт. Она провела пальцем по шву, и кусочек раствора выпал, обнажив щель.

Яна вытащила из кармана Ключ Стихий. Диск был тяжелый и холодный, и она, приложив его к щели, почувствовала, как он нагревается, как одна из рун вспыхивает и гаснет, а камень в стене бесшумно сдвигается в сторону, открывая проход.

Последний заряд.

За стеной оказалась комната. Маленькая, шагов пять в длину и столько же в ширину, без окон, освещенная тусклым светом, который исходил от кристалла, вмурованного в потолок. Воздух здесь был сухим, чистым, не пахнущим затхлостью, как можно было ожидать от помещения, запечатанного на десятилетия. На стенах висели полки с книгами и баночками, в которых что-то темнело и поблескивало. В углу стоял письменный стол из светлого дерева, заваленный бумагами. И над столом, на стене, висел портрет.

Яна подошла ближе, и ноги перестали ее слушаться.

С портрета смотрела молодая женщина. Ей было лет двадцать — двадцать пять, не больше. Темные волосы, собранные в простую косу, круглое лицо с мягкими чертами, высокий лоб, полные губы, сложенные в легкую улыбку. На женщине с портрета была простая блуза с отложным воротником и темная юбка, и на плечи был накинут платок, завязанный узлом на груди.

— Бабушка, — прошептала Яна, и голос у нее сел, превратившись в хриплый, невнятный шепот.

Кайден смотрел на портрет, потом на нее, и его пальцы сжали ее руку сильнее.

— Ты знаешь ее? — спросил он.

Яна не ответила. Она стояла перед портретом, и в голове крутилась одна мысль: бабушка была здесь. Бабушка Марфа, которая умерла, когда Яне было десять лет, которая пахла хлебом и корицей, которая напевала странные песни.

На столе, среди бумаг, лежала тетрадь в кожаном переплете. Яна открыла тетрадь, и знакомый бабушкин почерк заполнил страницы.

Яна села на стул, пододвинула поближе кристалл, дававший свет, и начала читать.

«Если ты читаешь это, значит, ты пришла. Или пришел. Значит, в тебе есть живая магия, и ты смогла или смог открыть дверь»

Яна перелистнула страницу, и глаза зацепились за строки, которые выхватывали из темноты кусочки чужой, невероятной жизни.

'Я родилась в этом мире, в семье ремесленников, в городе, который назывался Арденталь.

Отец делал глиняную посуду, мать помогала ему, и мы жили бедно, но честно, а я с пяти лет помогала на кухне и уже тогда знала, что тесто слушается меня, когда не слушается никого. Оно подходило быстрее, если я думала о чем-то хорошем, и опадало, если я была расстроена. Я думала, так у всех. Потом травник сказал, что это живая магия — редкий дар, который передается по крови и проявляется в женщинах нашего рода раз в несколько поколений. Он сказал, что с этим даром можно делать вещи, которые не под силу обычным магам: вкладывать в еду намерения, менять судьбы тех, кто эту еду съест'.

Яна читала дальше, и перед глазами вставала жизнь, которую она не знала

Марфа открыла пекарню в этом самом здании, тогда оно было новым, и печи только сложили. Ее выпечка разошлась по городу быстро — хлеб, который унимал головную боль, пирожки, которые помогали спать, пряники, которые возвращали здоровье. К ней шли люди, и она никому не отказывала, брала сколько могли заплатить

«Потом пришли они. Дом эш’Варго. Молодой аристократ, Лоркан, прослышал о моем даре и захотел, чтобы я работала только на него. Он предлагал деньги, дом, защиту. Я отказалась. Тогда он стал угрожать. Он сказал, если я не соглашусь, он заберет меня силой. Я поняла, что выбора нет: либо я становлюсь рабыней, либо бегу. Я выбрала бегство».

Яна перевернула страницу, и почерк стал торопливым, буквы прыгали, как будто рука дрожала, когда она писала.

«Я нашла портал. Это был один из древних, тех, что оставили те, кто пришел до нас. Он находится в горах, в трех днях пути от города, и он работает до сих пор, хотя никто не знает, куда он ведет. Я ухожу. Я не знаю, что ждет меня по ту сторону — может быть, ничего, может быть, смерть, может быть, новая жизнь. Но я не могу остаться. Если бы я осталась, меня бы сломали. А так — я ухожу свободной».

«Комната зачарована. Войти в нее может только тот, у кого есть живая магия. За время моей работы эта пекарня пропиталась моей живой магией, поэтому она должна притягивать к себе носителей того-же дара. Не бойся призрака. Это Кроха, брауни. Он служил мне, он будет служить тебе».

Яна перелистнула страницу, и дальше шли рецепты с пометками на полях: «для успокоения души», «для защиты от сглаза», «для возвращения утраченного». Марфа описывала, как нужно думать, замешивая тесто, какие слова говорить.

— Кроха, — сказала Яна вслух, и имя повисло в воздухе.

Сначала ничего не произошло. Потом в углу комнаты что-то шевельнулось. Яна напряглась, инстинктивно притягивая Кайдена к себе, и из темноты выступило маленькое, коренастое существо. Лицо его скрывала густая борода, рыжая, с проседью, из-под которой торчал нос картошкой и маленькие, блестящие глаза. На нем был передник и колпак, сдвинутый на ухо.

Он остановился в трех шагах от них.

— Кто ты? — сказал он, и голос у него был низким, скрипучим, как несмазанная дверь.

— Я Яна, — сказала Яна. — Внучка Марфы.

Брауни молчал долго. Он смотрел на нее, на шрам, скрытый вуалью, на руки, перепачканные мукой, на Кайдена, который прижался к ее боку и смотрел на маленького человечка с круглыми глазами.

— Внучка, — повторило существо с удивлением.

— Ты Кроха? — спросила она, и существо кивнуло, отчего его борода заколыхалась, как мох на ветру.

— Кроха. Хранитель дома. Марфа меня позвала, когда пекарню открывала. Потом ушла и велела стеречь дом, пока не вернется живая магия. Я стерег. Шестьдесят лет никого не пускал. Шумел, гремел.

Яна смотрела на него, и в голове складывалась картина, которая была слишком невероятной, чтобы вместиться в сознание. Бабушка Марфа была из этого мира. Она родилась здесь, в мире драконов и магии, ушла в мир людей, где магии не было, прожила там жизнь, родила дочь, и в ней, в Яне, текла та же кровь — кровь, несущая живую магию, которая проснулась, когда она прошла через ритуал, который убил Лиру и призвал ее сюда.

— Ритуал, — сказала она вслух. — Но он не должен был сработать —магия Лиры была слишком слаба, чтобы удержать такие потоки. Он притянул меня, потому что во мне была магия, родственная этому миру.

Яна огляделась, и впервые за эти дни она почувствовала не страх, не отчаяние, не тоску по прошлому, а что-то другое — тяжелое, глубокое, как корни дерева, которые уходят в землю на много метров и держат ствол, чтобы он не упал. Она была не случайной гостьей в этом мире. Она была частью чего-то, что началось задолго до ее рождения, и это что-то имело смысл, даже если она пока не понимала, какой.

Кайден подошел к ней, прижался плечом, и Яна обняла его, чувствуя, как его голова ложится ей на грудь, как он закрывает глаза.

— Все будет хорошо, — сказала она, и в этот раз она почти верила в то, что говорит.