Глава 7 · Первый хлеб

Печь топилась долго. Яна подкладывала дрова, следила, как пламя лижет кирпичные своды, и ждала, пока жар станет ровным, устоявшимся.

Кайден сидел на столешнице, свесив ноги, и смотрел на огонь. В его глазах отражались языки пламени, и Яна на миг испугалась, что они снова начнут светиться алым, но мальчик просто смотрел, спокойно, завороженно, как смотрят на костер все дети мира.

Яна положила на стол перед собой миску с тестом. Оно было живым, податливым, чуть липнущим к пальцам.

Она вспомнила запись в бабушкином дневнике: «Перед тем как месить тесто, подумай о том, кому оно достанется. Представь, как человек берет кусок, отламывает, жует. Представь, что уходит его боль, что на душе становится легче, что он улыбается. Не жалей тепла, не жалей времени — что вложишь, то и получишь».

Яна закрыла глаза. Она хотела, чтобы у соседей, которые утром получат этот хлеб, всё сложилось. Чтобы у того, кто съест этот кусок, спина перестала ныть от непогоды, а сон стал глубже. Она вкладывала эти желания не словами, а просто представляла их как уже случившиеся.

Тесто под её пальцами изменилось. Гладкая, тугая поверхность пошла мелкими пузырьками, а края начали медленно, но неумолимо подниматься, словно внутри проснулся нетерпеливый зверёк. За десять минут оно выросло втрое, нависая над краями миски упругой, лоснящейся шапкой.

Брауни одобрительно хмыкнул.

Буханки вышли крупными, круглыми.

Она посадила буханки на лопату, подвела к открытой печи, и жар ударил в лицо сухим, плотным волной. Хлеб съехал на кирпичи, и Яна закрыла дверцу, прикрутила заслонку.

Первый час она не отходила от печи. Сидела на низкой скамейке, прислушивалась, как потрескивает корка, как внутри буханок лопаются пузырьки воздуха, как медленно, неохотно уходит жар, отдавая себя тесту. Кайден примостился рядом, положил голову ей на колени, и она машинально гладила его по волосам, чувствуя, как он расслабляется.

Кайден проснулся от запаха готового хлеба. Он с восторгом смотрел, как Яна достаёт из печи два румяных, с треснувшей в полёте корочкой, каравая. Его глаза, обычно настороженные и взрослые, сейчас просто сияли.

Она отломила ему краюшку, намазала сливочным маслом и протянула.

— Ешь.

Кайден взял, поднес ко рту, откусил. Глаза его расширились, и он зажевал быстрее, проглатывая почти не жуя, и потянулся за следующим куском.

Яна отломила себе. Хлеб был теплым, с хрустящей коркой и мякишем, который таял на языке, оставляя после себя сладковатое послевкусие. Но главное — она чувствовала, как внутри, вместе с каждым куском, в нее вливается что-то теплое, спокойное, ровное, как свет заходящего солнца. Намерение, которое она вложила в тесто, возвращалось к ней, усиленное, очищенное жаром печи.

Она доела свой кусок и посмотрела на Кайдена. Мальчик стоял у стола, держа в руках хлеб, и его глаза слипались. Он моргнул раз, другой, потом потер лицо ладонью, но веки опускались снова, тяжелые, как ставни. Яна подошла, подхватила его на руки — он был легким, слишком легким для шестилетнего ребенка, — и отнесла на столешницу, где была расстелена постель. Кайден успел прошептать что-то невнятное, прежде чем провалиться в сон, и его лицо, обычно напряженное даже во сне, теперь было спокойным, без тени тех кошмаров, которые мучили его предыдущие ночи.

Яна завернула одну буханку в чистую тряпицу, вторую оставила на столе, третью и четвертую упаковала.

Соседний дом, от которого их отделял невысокий плетень, светился жёлтыми квадратами окон. Яна постучала в дверь, обитую старой, но крепкой кожей.

Дверь открыла та самая женщина в сером платке, с которой они успели переброситься взглядами. Вблизи она оказалась моложе, чем казалась из окна, — лет тридцати, с тонкими морщинками вокруг глаз. На поясе у нее висело несколько пузырьков, и один из них, стеклянный, с мутной жидкостью, слабо светился зеленоватым.

— Добрый вечер, — Яна протянула хлеб. — Я ваша новая соседка. Регина. Решила познакомиться. Я скоро открываю кондитерскую, решила вас угостить.

Женщина взяла корзину, заглянула внутрь, понюхала, и ее лицо, настороженное и усталое, вдруг изменилось, морщины разгладились, плечи опустились, и она сказала голосом, в котором смешались удивление и благодарность:

— Заходите. Я Эльза. Мы с мужем зелья варим. А вы не боитесь приведений? Слышала, он спросу никому не дает.

— Это не приведение оказалось. Всего лишь, брауни, — улыбнулась Яна. — Он теперь помогает.

Эльза рассмеялась.

Второй хлеб она отнесла в дом с другой стороны — лавку торговца пряностями. Торговец, круглый, краснолицый мужчина по имени Торвальд, взял хлеб с сомнением, понюхал, потом отломил кусок, сунул в рот, и его лицо, сначала настороженное, расплылось в улыбке.

— Отличный хлеб, — сказал он. — Давно такого не пробовал. Вы будете продавать?

— Буду, — сказала Яна. — Через несколько дней, когда все устрою.

— Приходите за пряностями, — сказал Торвальд. — Для своих — скидка.

Когда она вернулась в пекарню, брауни уже вовсю хозяйничал. Он ловко забрался на шаткий стеллаж, выгреб из-под него вековую пыль и теперь шкрябал щёткой по промасленным доскам пола.

Стулья в торговом зале стояли криво, у двух ножки болтались, и Яна нашла в сарае молоток и несколько гвоздей, подбила, проверила — держатся.

Кайден проснулся, когда стемнело. Яна подала ему кусок хлеба с маслом и кружку молока, и они сидели у печи, слушая, как за окном ветер гоняет по мостовой сухие листья. Кайден жевал медленно, с наслаждением

Где-то в поместье эш’Кайрос, в кабинете горела единственная свеча. Дамиан эш’Кайрос сидел за столом, разложив перед собой бумаги, и его лицо в колеблющемся свете казалось высеченным из камня — те же резкие скулы, та же тяжелая челюсть, тот же холодный, ничего не выражающий взгляд.

Для тех, кто следил за ним, его поведение выглядело как смирение. После нападения на сына он был холоден, собран и сдержан.

Это было лишь внешним образом.

Расследование началось в ту же ночь, когда он собственноручно снял с плеча Кайдена прожжённую рубашку и создал вокруг него барьер от всех внешних воздействий, который и остановил некий вредоносный ритуал.

Сейчас на столе перед ним лежали три свитка. Первый — донесение от старого знакомого в страже: о том, что родители Лиры, чета эш’Ферро, накануне её побега из темницы получили крупный перевод от неизвестного лица. Второй — рапорт от человека, который отслеживал перемещения охотницы Регины: та выехала из города сразу после того, как сбежала Лира, а её след терялся на дороге к Торнхейму. Третий был самым тонким, на плохой, серой бумаге, но именно его Деймон перечитывал уже в пятый раз. Это была запись допроса.

Он использовал сыворотку правды.

Это было незаконно. Если бы кто-то узнал, что он, не имея на то санкции Совета, влил в глотку родителям Лиры состав, выворачивающий сознание наизнанку, ему бы не поздоровилось. Но речь шла о его родном сыне. К тому же, потом он аккуратно стёр им память.

Картина сложилась.

Мать Лиры изменила мужу с королём. От этой связи родилась Лира. Пока она была ребёнком, это можно было скрыть. Но древний королевский гобеле, который сам собой проявлял всех наследников мужского пола, должен был открыть правду, когда Кайдену исполнится восемь. Появись на ткани имя мальчика — и правда об измене стала бы достоянием всего Совета. Сильвия эш’Ферро не могла этого допустить.

Напротив него, на низком стуле, сидел человек в сером, с лицом, которое трудно было запомнить, даже глядя прямо на него. Человек держал на коленях кожаный портфель, из которого торчали уголки пергаментов, и ждал.

— Ты проверил? — спросил Дамиан.

— Трижды, — ответил человек. — Графиня Сильвия лично наняла исполнителя. Мотивы: сокрытие факта внебрачной связи с особой королевской крови.

Дамиан не изменился в лице. Только пальцы, лежащие на столешнице, сжались, и костяшки побелели.

Человек в сером вытащил из портфеля лист, исписанный мелким, убористым почерком, и протянул хозяину кабинета.

— Три дня назад на дороге к Торнхейму городская стража нашла тело женщины, опознанной как Лира эш’Кайрос. Согласно рапорту, маг Регина Фаэль выследила вашу супругу и вступила с ней в бой, в ходе которого Лира погибла от магического огня. Тело обгорело до неузнаваемости. Опознание проводилось по личным вещам.

Дамиан взял лист, пробежал глазами.

— Магический огонь?

— Именно так. Следы, оставленные на месте, соответствуют драконьей магии высокого уровня. Той, которой, по нашим сведениям, ваша супруга не владела.

— Кто такая Регина Фаэль?

— Вольнонаемный маг третьего ранга. Лицензия выдана пять лет назад. Специализация — поиск и захват. Нанята графом эш’Ферро сразу после побега вашей супруги. Задание: вернуть ребенка.

Дамиан отложил бумагу, встал, подошел к окну. Внизу, в темноте, угадывались очертания конюшен и дальше — стена, за которой начинался лес.

— А где сейчас Регина Фаэль?

— Согласно городским записям, она три дня назад выкупила здание в Торнхейме — бывшую пекарню «Старая сказка». Оформила документы на свое имя.

Деймон провёл пальцами по пергаменту. Он не верил в случайности. Если Регина сейчас в Торнхейме, а его сын там же, значит, она либо работает на тех, кто хотел убить Кайдена, либо…

Либо что-то пошло не по её плану.

Он отложил бумаги и подошел к окну. В саду горели факелы, и их свет выхватывал из темноты дорожки, по которым когда-то гуляла Лира, держа за руку Кайдена. Дамиан вспомнил, как редко он видел их обоих. Он всегда был занят — учения, совещания, приемы, — и мальчик рос в окружении слуг, пока мать занималась своими делами, которые не имели никакого отношения к воспитанию наследника.

Он думал, что успеет. Что сначала карьера, потом положение, а сын подождет. И теперь, когда Кайдена не было в поместье уже четвертый день, Дамиан вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз разговаривал с ним.

— Приготовь карету, — сказал Дамиан. — Мы выезжаем на рассвете.