Глава 23

Демид возникает сзади словно из ниоткуда, материализуется за одну секунду. Его горячие пальцы касаются шеи, заставляя меня испуганно дернуться всем телом: я не люблю неожиданных прикосновений и всегда реагирую на них болезненно.

Его цепкий взгляд сканирует мое лицо, наверняка, красное после общения с женой Володина.

Жаль ли мне ее? Отчасти.

Больно любить безответно, мне хорошо это знакомо. Но жить и рожать детей от человека, который рядом с тобой лишь физически… Каждая делает свой выбор самостоятельно.

"У нас не будет общих детей и я всегда смогу уйти, когда придет время", — прерываю ход своих мыслей, которые поневоле всплывают рядом со Старостиным. Казалось, я научилась жить сегодняшним днём и не фантазировать о трепетном будущем, так почему каждый раз, когда дело касается Демида, мне хочется общего с ним "долго и счастливо"?

— Что хотела от тебя Володина?

— Желала простого женского, — уклончиво отвечаю я. Пересказывать ее тост неприятно, да и нужно ли Демиду встревать в женские склоки? Я здесь не с выигрышной позиции, никто не любит любовниц, даже вынужденных.

— Мне показалось, она готова начать конфликт.

— Мы давно в стадии молчаливой войны, но я ей не конкурент, — говорю, думая о своем. Демид медленно произносит:

— Это точно, — и мне остаётся лишь гадать, какой смысл он вкладывает в эту фразу. Темные глаза смотрят сосредоточенно. Он скользит большим пальцем по моей скуле, игнорируя правила приличия, а у меня снова мурашки, волоски на руке встают дыбом так, что это не скрыть. Я против воли приоткрываю рот, слишком откровенно, судя по вспыхивающему огню в его глазах.

Нет больше вокруг толпы чужих людей, с перезвонами бокалов, приглушёнными шепотками и оценивающими взглядами. Отодвигается на второй план высокий свод Ратуши с хрусталем тяжёлой многоярусной люстры, исчезают задернутые красным бархатом окна.

Я слышу его глубокое дыхание, стук собственного сердца, с трепетом жаждущего продолжения.

Мне хочется снова почувствовать вкус его поцелуя: Демид всегда целуется слишком собственнически, проникая языком в рот, и от воспоминаний об этом возбуждение простреливаеты в промежность. Несмотря на то, что мы всего несколько часов назад занимались сексом, пытаясь не помять это платье, несмотря на двести человек находящихся по соседству.

— Разрешите сфотографировать вас, — незнакомый голос вклинивается между нами и весь флер вечера рассыпается прахом к ногам. Момент упущен, я моргаю, отворачиваясь, а Демид недовольно, резко даже, отвечает:

— Один кадр.

Фотографироваться он не любит, но куда без этого, если ты выбрал политическую карьеру? Я принимаю правильную позу, поворачиваюсь "рабочей" стороной и замираю с улыбкой, почти касаясь ладонью пиджака Старостина. Не жмусь близко, моя задача всего лишь оттенять его своим присутствием, и Артем уже несколько раз успел меня проинструктировать, каково это быть отечественной Меланьей Трамп. Все, что мне остаётся — только подыгрывать. Не так уж сложно изображать чувства, когда они на самом деле есть.

— Можно ещё поцелуй на камеру? — не унимается фотограф.

— Уже достаточно, — отрицательно мотает головой Демид, а потом добавляет уже мне, — поехали, больше здесь делать нечего.

Мы спускаемся за руку по широкой каменной лестнице, устланной ковром, я сосредоточенно смотрю себе под ноги, больше всего боясь грохнуться под ноги Старостину и выставить себя идиоткой. Ворсинки цепляются за каблуки, я цепляюсь крепче за Демида, а потом не замечаю тестя Андрея, стоящего на нижней ступеньке. Он здоровается и смотрит на нас выжидательно.

Чертова семейка, неужели мне не будет от них покоя?

Демид останавливается на две ступени выше, руки спрятаны в карманы брюк. Ему откровенно наплевать на местных чиновников со своими московскими подхватами, и он не видит смысла этого скрывать. Я отпускаю его локоть, не зная, отойти в сторону или дождаться, когда мужчины заговорят.

Надеюсь, их темы сугубо деловые и не касаются меня: я уже устала участвовать в этом фарсе. Пока я работала на Андрея, ни его жена, ни тесть ни разу не заявились, чтобы закатить скандал, но стоило мне уволиться, как я тут же стала нужна всем.

— Уже уходите, господин Старостин? — спрашивает из вежливости, а я копаюсь в памяти, пытаясь вспомнить его отчество. Прокофий Павлович, кажется.

— Есть какие-то вопросы ко мне? — он не пытается добавить в голос тепла, а я вдруг осознаю: должно быть, Демида не меньше моего утомил конфликт с семейкой Андрея, точно своих проблем не хватает.

Я не чувствую себя виноватой, ничего не испытываю кроме досады, даже когда пожилой мужчина одаривает меня плохо скрытой неприязнью. Но говорит совсем иное:

— Я хотел бы извиниться за поведение своей дочери. Она весьма эмоциональная особа, немного перенервничала сегодня.

От меня ответа не ждут, Прокофий Павлович извиняется исключительно перед Демидом, точно это ему нанесли личное оскорбление.

Слова мужчине даются нелегко, я вижу, как дёргается кадык над воротником затянутой широким галстуком рубашки, все ещё кривятся губы, когда он вынужденно смотрит на меня.

К счастью, не только я замечаю, как разнятся его слова и поведение. Демид медленно спускается на две ступени, что разделяют нас с собеседником.

— Вашей дочери и ее мужу не помешало бы научиться держать собственные эмоции в узде. Я надеюсь, что они больше не побеспокоют мою невесту и не будут отвлекать нас от подготовки к свадьбе. Проблемы не нужны никому.

Эмоции и полутона говорят куда больше слов, и Прокофий кивает медленно:

— Я вас услышал.

— Вот и замечательно.

Мы расходимся каждый в свою сторону. Я нахожу ладонь Демида и сжимаю ее крепко, выражая безмолвную благодарность, а он стискивает мою в ответ.