Глава 37

Дина моя жена.

Моя.

Эта мысль навязчивая, она пульсирует в мозгу, заполняет, как опухоль.

Я и раньше это понимал, но сейчас, когда она стоит так тесно прижавшись ко мне, позируя фотографу, а я ощущаю тепло и податливость ее тела под своими руками, мне сносит башку.

Я отмечаю каждую деталь, связанную с ней: ведьминские глаза, которыми она отвечает на мой взгляд.

Окружность груди, поднимающуюся над лифом платья, когда Дина делает глубокий вздох.

Пухлые губы, очерченные карандашом, — часть помады я уже съел, целуя ее на камеру.

Впрочем, и без нее я согласен не только целовать, но и продолжить начатое.

Мне нравится заниматься с ней сексом. Не просто трахаться, как можно с любой более-менее привлекательной телкой, голодной до ярких ощущений.

Секс с Диной гораздо приятнее, интимнее даже, и я никак не пойму, с чем именно это связано. Но эмоции — ярче, однозначно.

На какое-то время я вполне допускаю мысль, что смог бы жить с нею дальше. Она устраивает меня и в быту, и в постели, вопреки тому, что однажды я дал себе твердое слово не приводить в дом женщин.

Холостяцкий образ жизни тем и хорош, что не нужно выбирать одну, когда есть много, но чем они, в принципе, отличаются одна от другой?

А Дина отличается.

Я и сам не знаю, чем. Не ожидал, что меня переклинет так внезапно, едва стоит осознать, что она моя — официально, по документам.

И почему-то именно сейчас больно царапают ее слова — это не страшно. И за ними, блять, тяжко разобрать, о чем она именно говорит.

Не страшно быть моей женой? Я же не чудовище, в конце концов, по сравнению с Володиным.

Но внутренний голос уперто шепчет, — намного ли я лучше?

Я точно так же использую ее для своих целей.

Мне не хочется быть уродом в глазах Дины, понимаю я. В самом начале, когда сюда приехал, она была лишь инструментом, который поможет пройти предвыборную гонку проще и быстрее.

И очень не вовремя сейчас все меняется.

Ладно, об этом позже.

Мы после ЗАГСа едем в ресторан, закрытый для нас на персональное обслуживание.

Народу совсем немного, мои родители, подруги Дины, пару компаньонов, приезжавших из столицы ради такого события. Местных пупов города я не зову, пошли нахер.

Свадьба как свадьба, программа настоящая, артисты, ведущий — квнщик из Москвы. Зал в живых цветах.

Никто не должен догадаться, что наш брак не более чем временный союз, даже моя мать.

Отец пожимает мне руку, хлопает по плечам, говоря тихо:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я криво улыбаюсь.

Мама выражает эмоции совсем иначе, глаз не сводит с Дины, силясь что-то понять.

Дина отводит взгляд, делает всё, чтобы лишний раз не привлечь внимание моей матери, но как это сделать, если все смотрят сегодня только на тебя?

Мать ни слова не сказала о том, что я так скоропалительно решил жениться, походя предупредив их. Слишком давно замужем за моим отцом.

Она обнимает неловко Дину, вручая огромный дорогой букет, который тут же подхватывает кто-то из помощников.

Я не слышу о чем они говорят, но мне кажется, что глаза Дины блестят. Плакать собралась, что ли?

Уже решительно собираюсь подойти к ним, но мама оборачивается, а потом и сама идёт ко мне.

— Что ты ей сказала?

Я знаю, вполне в ее духе выдать что-то резкое, хотя большую часть времени она вполне адекватна и спокойна.

Не то, чтобы у нас с ней теплые отношения, я гораздо ближе с отцом. Хер пойми, как так вышло.

— Ничего плохого, — я из-за ее плеча смотрю на Дину, которую закрывает от меня ее рыжая подруга.

Злюсь, потому что не могу понять, плачет она или нет. Ну кто, блять, плачет на своей свадьбе? Пусть даже такой.

— И все же?

Мать молчит, дожидаясь, пока я на ней сосредоточу внимание:

— Сказала, что быть женой Старостиных непросто, я это знаю.

Хмурюсь, не понимая, к чему она ведёт:

— Ты о чём, мам?

— Я вижу, что она тебя любит. Ты помнишь, я тебя всегда об одном просила: не надо девочкам больно делать. Ваши игры иногда слишком дорого обходятся женщинам.

Молчу, хотя хочется сказать что-то резкое. Так, блять, успокойся, это же мать твоя. И в сущности, она права.

Мама видит, как борются во мне эмоции, сегодня я слишком взвинчен, чтобы их тщательно скрывать.

— Я тебя услышал, — склоняюсь, чтобы обнять ее, знакомый запах духов, которым мама верна многие годы, заполняет лёгкие.

— Надеюсь, не просто услышал, — последнее слово остаётся за ней.

Мы занимаем президиум, рассчитанный на двоих, вместе с Диной.

— Жалеешь, что твои родители не приехали?

Она так быстро мотает головой, что из прически выбивается прядь волос. Я аккуратно цепляю ее кончиками пальцев, чтобы заправить за ухо, и Дина послушно замирает, позволяя мне закончить жест. В ней вообще много этого — тревожности, послушности в тех ситуациях, где стоило бы показать зубы.

Я знаю, что она вздрагивает от резких звуков и не любит, когда к ней подходят со спины. А ещё в кровати сворачивается в калачик, накрывается с головой одеялом.

Наверное, ей нужен мозгоправ хороший и твердые доказательства того, что Володин больше к ней не подойдёт.

Этот вопрос вскоре решится.

— Разве что мамы не хватает. Но я привыкла уже. Сама по себе…

Она смотрит прямо, на ведущего, который объявляет танцоров. Шесть девушек в белых балетных пачках танцуют под меняющееся освещение зала. Моя мама склонилась к отцу и говорит ему что-то на ухо. Если бы они не приехали, я бы пережил, не барышня. Но за Дину по-прежнему обидно.

— Все будет хорошо, — я нахожу ее руку и сжимаю, она оборачивается, взгляд внезапно колючий:

— Не надо, Демид, играть, пока на нас не смотрят. Расслабься.

И забирает ладонь, снова поворачиваясь к танцором.

Ну чё, заслуженно вполне. Жрите, не обляпайтесь, Демид Сергеич.