Глава 43

— Кости целы, — глядя на снимок, заверяет меня травматолог.

Я рада. Благодарю, поднимаюсь, неловко облокачиваясь о спинку пошатывающегося стула. Кости может и целы, но бедро ноет, наступать на ушибленную ногу больно, и, главное, я против, чтобы меня таскали на руках.

Демид злится и пытается это скрыть, впрочем, его старания напрасны. Я собственной шкурой ощущаю нервозность, волнами исходящими от него. Он разве что не звенит, но продолжает вести себя со мной предельно вежливо. И мне от этого тошно.

Ну что я сейчас могу поделать?

Извиняться в сотый раз за свою неосмотрительность бестолку, это ничего не изменит. И уехать он — не уезжает, продолжая торчать со мной в травматологии и нянчиться, как с маленьким ребенком.

После того, как он выходил переставить автомобиль, его настроение становится ещё паршивее, но на вопрос, что случилось, Демид лишь отмахивается, не вдаваясь в объяснения.

Ну и ладно. У меня тоже нет желания угождать ему.

Я ковыляю к машине, закусив губу, лоб покрывается испариной от усилий, но к нему такому — злому — я на руки не пойду. Принципиально.

Мы все равно безбожно опоздали везде, где только можно.

— Не надоело ещё геройствовать? — спрашивает с явным недовольством Старостин, открывая дверь. В машину я сажусь без его помощи, сцепив зубы, чтобы не простонать от боли.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ну-ну, — отвечает, захлопывая дверь с ощутимой силой, и обходит машину спереди.

Давлю в себе абсолютно детское желание показать ему в спину язык.

Пробок уже не остаётся, мы едем по свободному шоссе в сторону нашего дома. Я приоткрываю окно со своей стороны, вдыхая прохладный вечерний воздух, пропитанный запахом цветов и пылью. Демид барабанит по рулю пальцами, трет подбородок, заметно обросший щетиной. Нервничает?

— Мне завтра нужно в Москву, — говорит, наконец, когда мы трогаемся на разрешающий зелёный.

— Так и не расскажешь, что произошло?

После заминки отвечает:

— Если вкратце — то небольшие траблы с документами по заводам.

— Понятно, — говорю, чтобы только что-нибудь сказать. Понятно, что ответ Демида — лишь сотая доля всей правды. К его предстоящей отлучке я отношусь спокойно, пока Старостин будет в первопрестольной, я как раз смогу отлежаться и прийти в норму. Заодно обдумаю все в тишине и спокойствии. Чтобы я не испытывала к нему, мне банально требуется порой побыть в одиночестве.

— Надолго?

— Надеюсь, что нет. С этим расписанием дворовых встреч и мероприятий не разгуляешься.

— Мы можем заменить какие-то дни, это не проблема, — но Демид обрывает неожиданно резко:

— Ничего не надо менять, — и, словно устыдившись своих слов, извиняется, — прости. Так все некстати…

Он находит свободной рукой мою ладонь и сжимает, а я замираю от неожиданности этого жеста. Сижу так несколько мгновений, почти не шевелясь, а потом робко провожу пальцами другой руки по его смуглой коже.

Узел внутри живота затягивается туже, перебивая боль от удара.

Животное, я веду себя рядом с ним как животное. Действую на глубоких инстинктах и ничего не могу с собой поделать. С точки зрения любого адекватного человека — я дура, и мой мозг, прошедший миллионы лет эволюции моими предками, работает как-то не так рядом с ним.

Но мне не хочется ни в чем разбираться. Вообще.

До нашей квартиры путь кажется бесконечно долгим и очень болезненным. Я держусь на чистом упрямстве, переставляя ноги, а Демид злится, вынужденный придерживаться моего черепашьего темпа.

— Мы могли сделать это гораздо быстрее, если бы тебе не пришло в голову показывать характер.

— Считай, что сегодня ты познакомился с моими пороками, — сдувая волосы с лица, пыхчу я.

— Их неожиданно мало, — с серьезным лицом отвечает Демид. Я заглядываю ему в глаза, за темным бархатом радужки по-прежнему скрывается то, что я никогда не смогу прочитать.

— Мне есть на кого ровняться, — испытывая неловкость от своей беспомощности, бормочу под нос. Без цели укусить, просто скрывая за болтовней своими настоящие мысли.

— Так, все. Побыла сильной и независимой, и хорош, — Демид всё-таки подхватывает меня на руки, прижимает к себе и идёт с подземной парковки к лифту.

— Я смогла бы и сама дойти.

— К завтрашнему утру? Или тебе травматолог посоветовал лишнюю нагрузку дополнительно отхватить?

Быть так близко к нему упоительно сладко, я сдаюсь, прислоняя голову к груди и больше не спорю. Шаги мерные, тянет закрыть глаза, и если бы не боль в боку и конечностях, можно было поверить в собственное безграничное счастье.

Лифт поднимает нас на нужный этаж тихо и стремительно, в квартиру я все же захожу на своих двух. Бросаю взгляд в зеркало и чертыхаюсь в сердцах: выгляжу ужасно. Тушь рассыпалась, тени скатались в морщинках, подчёркивая, что мне далеко не двадцать. Перепачканное лицо, капли грязи застыли на щеках, волосы растрёпанны.

Демид проходит прямо в обуви на кухню, к уху прижат телефон. На меня не смотрит, но я все же оповещаю его:

— Мне нужно срочно в душ, — и разворачиваюсь к ванной комнате, но стоит ее перешагнуть, как запал кончается.

Все, баста, карапузики, Дина сдохла.

Вода льется по стенкам душевой, но у меня сил нет даже на то, чтобы стянуть с себя одежду. Как представлю, что надо будет избавляться от штанины, — в кабинете травматолога после этого фокуса я чуть богу душу не отдала, на второй раз меня не хватит.

Ложусь на теплый пол, кряхтя от боли, раскидываю руки в сторону и лежу. Собственная беспомощность убивает.

Сейчас ещё немножко — и соберусь. А пока мне надо просто позволить себе быть слабой.

Лежать так почти хорошо.

Веки тяжёлые, под ними — ослепительно светло от потолочных софитов. И руки с ногами весят по полтонны каждая, в меня стреляй сейчас, — не сдвинусь. Просто не-мо-гу.

Я слышу, что дверь открывается, лёгкий сквозняк проскальзывает по коже, смешиваясь с влажным воздухом ванной. Демид молчит, и я молчу. Жду, что будет дальше.

Мне кажется, что он разглядывает меня, щеку щекотит чужой взгляд, который я ощущаю почти физически.

— Ты планируешь провести ночь вот так?

— А чем тебе не нравится эта идея? — по-прежнему не двигаюсь, отвечая ему. Лёгкие шаги, запах парфюма, под веками уже не так ярко — Демид нависает надо мной, заслоняя свет. Я разлепляю с трудом глаза и шепчу ему то, о чем только что думала:

— Я просто не могу.

— Так давай вместе, в чем проблема? — он протягивает руку, за которую я после недолгих раздумий хватаюсь.

Кажется, сейчас Старостин стал спокойнее, чуть расслабился даже.

Одно движение, и я снова на ногах, от боли кружится голова. Зря я от укола отказалась, когда врач предлагал.

Демид деловито начинает расстегивать мои брюки, я хватаю его за запястье, останавливая.

— И что это? — к нему снова возвращаются нотки недовольства, а я и сама не могу объяснить, почему мне так тяжело принять его помощь, — насиловать не собираюсь. Если переживаешь по поводу внешнего вида, я уже все видел.

— Подбодрил, — фыркнув, я все же позволяю ему закончить начатое.

Демид раздевает меня осторожно, помогая переступить через спущенные брюки, снять трусики, освободить грудь от бюстгальтера. Его прикосновения легки и нежны, и хоть в них нет практически ничего эрлтичного, соски предательски сжимаются.

Это не ускользает от его потемневшего взгляда. Я переступаю через низкий бортик душевой, вода бьёт по коже, заставляя сначала сжаться всем телом, а потом медленно расслабиться.

Так — хорошо. Гораздо лучше, чем было. Почти живая, снова чувствую что-то, кроме пульсаций боли.

Я снова закрываю глаза, а когда открываю, то рядом уже стоит Демид. Обнажённый.

— Ничего не будет, я просто помогу тебе помыться, — в ответ на мою растерянность снова повторяет он тихим, вкрадчивым голосом. Таким голосом — только соблазнять, а не клясться в целомудренности.

Вот только его член, поднятый вверх, показывает, что хозяин слегка лукавит. Я красноречиво смотрю вниз, но Демид ничуть не смущен. Выдавливает на ладонь щедрую порцию геля для душа, вспенивания в руках, и усмехается вот этой своей фирменной порочной улыбкой:

— Все только по обоюдке, я же не маньяк, — и начинает меня осторожно намыливать, избегая оцарапанной кожи.

— Спасибо, Демид. Спасибо, — благодарю искренне, переминаясь с ноги на ногу и морщась от боли. Сегодня мне куда важнее, что он не просто хочет меня, а может ещё и позаботиться.

Побороть злость и раздражение от того, что планы пошли насмарку.

И эта забота — куда круче самой офигенной ночи любви.