Глава 48

Что-то холодное касается горла, резко и почти болезненно, и я сажусь, распахивая глаза.

Вокруг темно, я невидящим взглядом пытаюсь разглядеть сквозь тьму его, но слышу только свое испуганное дыхание.

Лопатки упираются в прохладное кожаное изголовье, весь мир вокруг кажется опасным и враждебным.

Я здесь не одна

Подтягиваю ноги, обхватывая руками колени, — ладони влажные, по позвоночнику скользит холодный пот.

Страшный сон?

Но поверить в то, что мне просто показалось, не даёт звук, доносящийся из коридора — тихие шаги, два, три, четыре… замерли возле двери в комнату. Она не заперта, лишь затворена, и отсюда я не могу различить, только чувствую, как медленно опускается ручка двери, лёгкое движение воздуха скользит по коже, заставляя встать дыбом тонкие волоски.

Сейчас, свыкнувшись с темнотой, я почти вижу высокий мужской силуэт, и мне хочется орать от страха.

Вдыхаю шумно, и когда воздух окрашивается знакомым запахом, я почти облегченно шепчу:

— Демид!

Он замирает:

— Черт. Разбудил?

Я откидываю в сторону одеяло, спускаюсь босыми ногами на пол. Два шага, чтобы упасть в его объятия, чтобы унять озноб, вызванный страхом.

Сердце все ещё частит, боль, ослабленная таблетками, вспыхивает слабым отголоском. Я утыкаюсь носом в рубашку Демида, дышу его запахом, успокаиваясь.

— Кошмар приснился.

Рука Демида скользит по спине в успокаивающем жесте, и этот мир снова кажется чуть менее враждебным чем раньше.

Второй ладонью он накрывает спутанные со сна волосы, массирует кожу головы, и в этом жесте слишком много личного.

Я понимаю, что скучала по нему. Сильно, невыносимо. И это я говорила себе когда-то, что переживу, что через два года смогу уехать как ни в чем не бывало?

Самый настоящий самообман.

Я обнимаю его так крепко, цепляясь пальцами за ткань рубашки — мне нужно материальное подтверждение того, что страшный кошмар улетучился вместе с возвращением Демида.

— Что снилось?

А он и сам утыкается в мою макушку носом, в этом жесте нет эротики, но меня от него разносит на тысячу маленьких Дин. Сонное состояние улетучивается.

— Володин, — нехотя отвечаю, словно боясь говорить его имя вслух, делать третьим лишним в нашем тандема.

Демид отстраняется, и я с сожалением думаю, что лучше было бы промолчать, не нарушая тот хрупкий баланс между нами.

— Дина, не бойся. Он не сможет больше тебя обидеть. Я обещал тебе.

Недостаточно света, чтобы разглядеть выражение его лица, но голос тверд, и я не сомневаюсь в том, что Демид говорит искренне.

— Спасибо, — ком в горле не сглотнуть, не откашлять, я прячу руки за спину, отходя на шаг назад, — как долетел?

— Нормально. Как нога?

— В порядке.

Я не знаю, о чем говорить дальше, Демид, видимо, тоже. Я снова в его комнате, и не могу решить, остаться или перебраться в свою, а он как назло молчит, раздевается только, скидывая вещи.

Смотрю на часы — три, предрассветные сумерки постепенно заполняют комнату.

— Не хочешь чаю? Я сейчас все равно не усну.

— Я в душ сначала. А потом давай чай.

Он скрывается в ванной комнате, а я иду на кухню. Смотрю на свое отражение в оконном стекле, — пижама скрывает синяки, зато лицо мятое, с отпечатком подушки.

Красавица.

Тру кожу, пытаясь словно ластиком разгладить складки, почему-то именно сейчас мне хочется выглядеть перед Демидом с лучшей стороны, мне не все равно.

Разливаю чай по чашкам, обнимаю свою ладонями.

Демид заходит спустя пять минут, с волос ещё стекают капли воды, но он одет в шорты. Смотрю на его голую грудь, и тут же стыдливо прячу глаза.

Он садится напротив, тянется к сахарнице, но я останавливаю его:

— Уже сладкий, — а Демид вдруг усмехается одним своим богу известным мыслям, и меня от этого прошибает. Что он думает? Что я его слишком хорошо знаю?

Знаю привычки, знаю, сколько ложек сахара в чай, сколько молока в кофе, в какой момент лучше не подходить к нему, а в какой можно подсунуть на изучение нужные документы. Но одновременно с этим он остаётся для меня самой большой загадкой, я знаю только то, что он говорит, а вот что — недоговаривает….

Когда он смотрит на меня своим парализующим взглядом, я не нахожу себе места. Поправляю волосы, отпивая маленький глоток. Горячо.

— Расскажи о своей поездке, — прошу его.

Демид выглядит уставшим, но даже при этом не теряет той почти царской самоуверенности, с которой держится.

— С бизнесом всегда так: стоит отвернуть свое внимание, как сразу начинают лететь в разные стороны детали налаженного механизма.

— Значит, ничего серьезного?

— Ничего.

Я наблюдаю за его медленным движением, — рука, окольцованная дорогими часами, подносит ко рту чашку, длинные пальцы с аккуратными ногтями выделяются загаром на фоне белой чашки.

Обручальное кольцо смотрится все ещё инородно.

А я думаю, что он врёт.

Думаю, как лучше сказать про милого Сашу или потянуть до утра и дать человеку выспаться: оставшиеся пару часов ничего не изменят, зато у него будут силы на то, чтобы действовать.

— Идём спать, — точно читая мысли, зовёт Демид, — завтра ещё выступление. Текст подготовлен?

— Ещё неделю назад, — киваю. Он замечает, что я хромаю, и отправляет чашки в посудомойку сам. И свою, и мою.

И пока его широкая спина маячит перед моими глазами, склоненная над техникой, я осторожно прижимаюсь к нему, упираясь щекой об влажную ещё кожу.

Он горячий, мокрые капли отпечатываются на пижамной рубашке, а я не дышу даже, впитывая в себя его до самых глубин.

Демид осторожно разворачивается:

— Донести?

Я качаю головой, но он все равно поднимает меня на руки и несёт на свою кровать.

Демид сложный, со своей непробиваемой аурой власти и надменности, недоговаривает мне правду, но он здесь, дома, рядом со мной, он несёт меня на руках и сам убирает эти гребаные чашки, потому что знает, что мне тяжело, а мне хочется плакать возле его груди от острого, щемящего ощущения сиюминутного счастья.