23

Настроение было безвозвратно испорчено. Вскочив с Кощеевых коленей, я, топча сапожками горелый хитин пауков, засыпавших поляну, двинулась прочь. На поиски оружия, которым можно насмерть забить щедрого злодея. Кощей с воплями «Яддушка, ну постой!», вскочив, поскакал за мной. Вновь засверкали призрачные огни, но ни один всполох не достиг мраколесного зверья.

Палка-поучалка разила без промаха. Я отыгрывалась на не кормленной лесной нечисти.

* * *

Я бежала прочь, ломая кусты и мысленно закипая от унижения. Сильно раздражал Кощей, который трусил следом и обиженно сопел. Потому что кто-то, видите ли, не принял его щедрое предложение. Я же поражалась эгоизму Костика, впрочем, что еще ждать от воспитанника такого закоренелого злыдня как главзлад? Только как Костик мог так все перевернуть с ног на голову? Испортить и испоганить все то светлое, что вдруг зародилось между нами? Злодей — он и в Африке злодей, душит все доброе на корню!

Оскорбление получила, невинность не потеряла, и теперь, где-то в этих дебрях, мне нужно искать прикопанного Кощеем лешего. Где, спрашивается? Мраколесье огромное, а когда закопанный леший взойдет и заколосится — непонятно, если весной — мне хана!

Лиса, еще чего хорошего, погонит меня в Кощееву горницу злодейского тела домогаться.

Осознав, что действительно погонит, я остановилась и громко, в голос разрыдалась над своей горькой и невезучей судьбой.

И рыдала, пока не выплакала все слезы и пока над ухом, к моему ужасу, не раздалось смущенное:

— Да ладно тебе, я пошутил, обещал же жениться, так женюсь. Да не тронет тебя никто, не вой, не посмеет. Я ведь с тобой! — От этих слов захотелось закричать еще громче. И я бы так поступила, к еще большему смущению Кощея, который стоял рядом и, надувшись, как индюк, ковырял кору плотоядного дуба, если бы за ненавистной, тупой, что этот дуб, косой саженью не мелькнули среди ветвей пестрые шатры.

Отвратительно, когда то, что ты долго искала и уже отчаялась найти, внезапно появляется перед тобой как ни в чем не бывало.

Сегодня я чувствовала себя ужасно зло и по баба-ягски, то есть имела в себе неограниченные силы свернуть мир на сторону. Ибо бесит, чертовски бесит.

Мстительно утерев сопельки, так и не ответив злодею (с этим мы еще разберемся), я зашагала на запах дыма, тихий гомон голосов и яркие пятна.

На поляне под сенью раскидистых елей стоял табор. Стоял и не двигался.

Некоторое время я так же стояла и смотрела на него, мысленно закипая и думая: «А не попросить ли Кощея этот табор немного подвигать?!» Но здраво рассудив, что это могут быть другие ромалэ, ни в чем передо мной не повинные, решила не горячиться и сначала узнать у них, что они здесь делают.

Табор был обнесен защитным периметром. Вокруг фургонов на колесах и стреноженных лошадей врыты колья с повешенными на них черепами. Черепушки бодренько разевали рты, отстреливаясь от тайком подбиравшейся нечисти, но мы беспрепятственно прошли на территорию. Домик и скатерть-саможранка крадучись прошмыгнули следом.

А в кругу фургонов нас уже ждали ярко разодетые ромалэ.

— А-а-а! Гости дорогие! — заголосила одна самая здоровая и усатая цыганка, больше похожая на пирата, чем на томную чернявую красавицу. — Как я рада видеть последнюю в изнанке ягу! А этот? — цыганка ткнула пальцем в плетущегося за мной злодея.

— Бесит! — коротко объяснила я.

— Ага… поняла, щаз сделаем! Эй, ромалэ!

— А-А-А-АЙ! — заголосил самый ярко одетый цыган, ударив по струнам гитары. — Ай-дану-дану-дану-данай! АЙ! Дана-дана-дана-даней! — грянул хор, и толпа пестро одетых цыганок волной хлынула на шарахнувшегося, но не успевшего убежать Кощея. Хоровод разлетающихся юбок закрутил, завертел злодея, подхватил и понес прочь. Вопли цыганского хора скрылись за деревьями.

— Милостиво прошу к нашему шалашу! — Лыбящаяся во все тридцать цыганка откинула полог палатки, стоящей на повозке.

Я покосилась на избушонока, с подозрением обнюхивавшего колеса передвижных домов, не признавая в них полноценные ноги. Подобрав сарафан, поднялась по ступеням и шагнула внутрь. В глаза ударили пестрые краски, множество мелких предметов, разноцветных склянок, блестящих бус, птичьих черепов и перьев. В углу сидела седая цыганка, покуривая трубку, я вежливо поздоровалась, та кивнула.

Мужеподобная ромалэ приглашающе подвинула стул, я опасливо села за столик, покрытый ярким платком, и огляделась. Шатер как шатер, пестрый, везде ткани цвета вырви глаз развешаны. Убрав со стола стеклянный шар, накрытый тряпицей, усатая цыганка шлепнула о столешницу засаленной колодой карт.

— Что интересует красавица? На мужа, на злато-серебро, на удачу погадать? Дальняя дорога, вижу, уже при тебе, иначе такая краля не шастала бы по Мраколесью в компании засранца, который, почитай, каждому в изнанке нагадить успел! — И скалится хитрая, что твой крокодил. И вообще, все цыгане в таборе улыбались, так что казалось, они тебя вот-вот съедят. Видать, мне попался какой-то особый вид хищных ромалэ, обитающих исключительно в Мраколесье.