40

Воплотить задуманное я не успела. С неба посыпался крупный град вперемежку с молниями, бороздившими землю. Тут всем стало не до споров.

Потому что куски льда с каждой секундой увеличивались и уже достигли размера куриного яйца. Я представила, что будет, когда с неба начнут сыпаться глыбы льда размером со страусовое яйцо, и ужаснулась. Сграбастав все, что удалось выбить из Кощея, я ползла к камням. Вокруг меня звери падали под ледяным градом, доспехи, халтура из местного незакаленного железа, плохо спасали от острых, принявших ускорение снарядов.

Кощей, как и любой злодей, не растерялся: стоило мне найти удобную щель между камней под нависавшей лавовой глыбой, как он тут же втиснулся следом.

«Подражатель!» — зло подумала про себя. Я почему-то сердилась пуще прежнего. Мог бы и другую щель для себя найти, а не втискиваться в мою. При этом Кощей попытался оттеснить меня как можно глубже, чтобы самому места хватило.

Не влезаешь? Нечего было тушу такую наедать!

Злодей рычал и скалил зубы, закрывая весь обзор, да еще и норовил облапать! Не помещались его культяпки, так он вокруг меня их обвил!

Кощей уткнулся носом мне в грудь и опалял своим горячим дыханием кожу, тяжелый, не оттолкнуть. От своей настырности он бесил меня еще больше. Нашел время!

Пока падали льдины, я лежала и думала, вслушиваясь в вой зверей, как несправедливо рядом со мной злодей, а вовсе не тот, с кем я хотела вот так же лежать. Как это отвратительно со стороны жениха так со мной поступать, оставлять одну ради своих зверей. Да еще с Кощеем — мало ли что ему в голову придет. Хотя пушистиков мне тоже было жалко, и я обязательно пожалею их, когда сниму с них смертельные чары. Если сниму.

Поэтому, как только я увидела мышей-убийц, карабкающихся по злодейской круче, я мстительно надавала кровожадным зверятам щелбанов, исключительно из-за того, что у них такой недалекий хозяин и додумался оставить ягу в беде. А вовсе не потому, что они подбирались к Кощеевой шее с намерением перегрызть яремную вену.

Град продолжался, и, судя по всему, с неба падали уже драконьи яйца.

Меня осыпало крошевом пемзы, а я даже не знала, что случилось с лесным царем. Может быть, его уже разобрали на составные части собственные звери.

Не знаю, как долго мы так лежали. Едва все стихло, стало еще ужаснее. Когда все вокруг кричали, было страшно, но наступившая тишина вселяла какой-то ледяной ужас, как дыхание от глыб, холодившее лицо.

На мне практически не было царапин, так — слегка посекло каменным крошевом. А вот Кощей.

Стоило злодею повернуться…

Повернуться…

Я успела зажать рот руками, чтобы не заорать, но при этом чуть себя не задушила, настолько сильно крик ужаса рвался с моих губ.

Спина Кощея представляла из себя кровавое месиво со свисающими полосками кожи. Крупные струйки крови стекали по спине и ногам, капали на осколки льда, покрывающие землю. Все это время он закрывал меня своим телом.

Жгучий стыд пронзил все мое существо. Как я могла себя так вести? Судить о нем плохо? Быть столь отвратительной? Кощей не раз спасал мне жизнь, помогал мне, по-своему, конечно, по-злодейски. Как можно быть настолько неблагодарной? Я думала о нем плохие вещи, подозревала его. Такие действия не пристали представительнице добра. Я так кичилась тем, что противостою злу. А теперь… Теперь я не смогу посмотреть в глаза злодею без чувства стыда. Пристыженная, я сталась отвести взгляд от окровавленной спины, но глаза все равно то и дело натыкались на покрытые рваными ранами плечи. Чувство вины ощущалось словно эти самые отметины благородной злодейской глупости.

Лед, валяющийся на раскаленной лаве, шипя, таял, превращаясь в воду, а та испарялась, поднимаясь к потолку огромными клубами пара. Заполняя пещеру так же, как мой стыд — меня.

Вокруг нас творилось еще более страшное зрелище, чем исполосованная осколками льда спина Костика и мое раненое чувство достоинства и справедливости. Везде валялись трупы. Земля была усеяна мертвыми зверями. Доспехи не спасли лесных от смерти.

Напротив меня в куче искореженных тел, придавленный мертвецами, шевелился истекающий кровью олень. Глаза лесного налились кровью, но по-прежнему горели жаждой убийства. Даже если он выживет, то все равно будет зачарован и жаждать нашей крови.

Я не знала, что теперь делать — добить несчастное животное или надеяться на какое-нибудь чудо. Ведь все вокруг было делом моих рук. Мертвые лесные, пострадавший Костик.

Это я подтолкнула их к самоубийственной попытке спасти зверей, я взяла на себя ответственность и я же не справилась, поставив все на неподвластные мне силы природы. Какая из меня Баба-яга, защитница добра, если я ни с чем не могу справиться и совершаю ошибку за ошибкой?

С неба посыпался пепел, покрывая пеленой печальную картину.

Маленькое солнышко в вышине больше не горело, красный петух сжег себя дотла, стараясь помочь последней Бабе-яге изнанки, и теперь горстками пепла падал вниз.

Среди искореженных тел бегала фигура, жалкая, сгорбленная. Она бросалась то к одной куче, то к другой. Стараясь оживить, вдохнуть жизнь, заставить подняться мертвые тела.

По лицу лешего я понимала: его сердце рвется от тоски и жалости. Лесной царь на моих глазах за какие-то считанные секунды, казалось, постарел на целый век. Глубокие морщины избороздили красивое лицо, пышные волосы поредели и обвисли, глаза — яркие, зеленые — потускнели, сравнявшись цветом с оттенком жухлой осенней листвы.

Леший отдавал собственные силы, убивая себя и давая жизнь тем из своих подданных, кого еще можно было спасти.

Слезы сами собой потекли из глаз. Последствие разрушенных надежд. И в сказочном мире я не нашла для себя пары, злодеи не в счет.

Леший и не вспомнил обо мне, я не была для него самым важным. Последний приличный жених изнанки выбрал не меня. Это не делало лесного царя плохим, просто я никогда не буду для него так же важна, как его лес и звери. Он живет ими, дышит ими, они часть него, а он часть их. Бабе-яге в лесу не место. Она может поселиться и жить там, но стать частью леса — нет. Никто не в состоянии заменить сам лес, а в сердце лешего был только он. Мне никогда не вытеснить лес оттуда.

Я выдохнула и разревелась, громко, в голос. В этом отчаянном плаче слилось все: жалость к несчастному лешему, потерявшему все, собственная несчастная судьба, непоправимые ошибки, совершенные мной.

Я подставила ладони, собирая в них печальный пепел, что падал с небес. Как символ моей неудачи: каждая серая снежинка — это одна моя ошибка, что невозможно исправить.

И этих серых снежинок уже целая горсть. Я сжала ладони, стараясь раздавить, стереть в прах пепел и хоть как-то все исправить. Я всегда буду помнить бабкиного вредного петуха, кочет отчаянно защищал меня от злодея и сгорел, силясь помочь мне выручить зверей. Добрая память и вечная благодарность — это все, что я могла сделать для уже точно почившего петуха. Но я так и не смогла сомкнуть ладони, что-то мешало. Я раскрыла руки.

На испачканной черным руке сидел чумазый, несуразно большеголовый цыпленок. Чихнув, малыш воспламенился ярким ацетиленовым пламенем, и, похоже, это ему понравилось, поскольку он не только стал разгораться ярче, но и хлопать крылышками, пытаясь взлететь. Вместе с разгоравшимся пламенем росли и чудо-перья вновь народившегося красного петушка.

Та-ак. В сказках я читала, что красный петух — символ солнышка, но чтобы он еще и восставал из пепла, как феникс, о таком мне слышать не доводилось.