Глава 100. Дракон

Я вылетел из комнаты прежде, чем Харджес успел договорить.

Коридор смазался в одну длинную, размытую полосу света и теней. Мир сузился до одной точки, до одного имени, которое билось в висках чаще, чем мое собственное сердце.

Ливия.

В голове не было мыслей. Не было логики. Был только первобытный, животный ужас, холодными щупальцами обвивающий легкие.

Чай.

Она была одна. В той комнате. С подносом, с чаем. С чашкой, в которой плескалась та самая сладкая, смертельная ловушка. А если она сделала глоток? Если она тоже выпила его?

Боги... Только не снова. Не сейчас. Не когда я только начал позволять себе эту безумную, запретную надежду.

Я почти слетел по лестнице, перепрыгивая через ступени, игнорируя гравитацию и приличия. Навстречу шарахались слуги, прижимаясь к стенам, словно перед ними пронесся ураган.

Я не слышал. Я не видел.

Перед глазами стояла другая дверь. Тяжелая, дубовая, с латунной ручкой. Запертая. Та самая. И женщина за ней. Женщина, которая умоляла меня остаться. Женщина, которой я не поверил. Женщина, которую я оставил умирать в темноте, потому что побоялся ошибиться.

И теперь я боялся опоздать снова.

Я ударил плечом в дверь гостевых покоев. Дерево жалобно скрипнуло, замок поддался, и дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.

В комнате было темно. Шторы были плотно задернуты, отсекая дневной свет. Тихо. Слишком тихо. Так тихо, что звон в ушах казался оглушительным.

Сердце провалилось куда-то вниз, в ледяную бездну.

На кровати, укрытая тяжелым шерстяным одеялом до самого подбородка, лежала Ливия.

Неподвижно.

Руки сложены на груди. Голова чуть откинута на подушку. Лицо скрыто в тени.

Мир остановился. Время перестало существовать. Осталась только эта тишина и этот силуэт на кровати.

Я оказался рядом быстрее, чем успел подумать. Мои сапоги глухо стукнули о паркет, но я этого не почувствовал.

— Эрис!

Голос сорвался на хрип, чужой и ломкий.

Она не шевельнулась.

Кровь застыла в жилах, превращаясь в лед. Воздух стал вязким, густым, не дающим вдохнуть.

— Эрис!

Я схватил ее за плечи. Ткань платья оказалась мягкой, теплой. Живой? Или это просто остаточное тепло тела, которое еще не успело остыть?

Я тряхнул ее. Сильнее. Еще сильнее, забыв о собственной силе, забыв о том, что она хрупкая, истощенная, чужая.

Голова девушки беспомощно качнулась, волосы рассыпались по подушке темным веером.

Ресницы дрогнули.

И наконец она резко, судорожно втянула воздух. Звук был громким, резким, как выстрел в тишине.

— Что?..

Сонный голос. Хриплый спросонья. Но живой.

Живая.

Боги... Живая.

Я даже не понял, что все это время не дышал. Легкие горели, требуя кислорода, но я не мог сделать вдох, пока не убедился окончательно.

— Ты как себя чувствуешь? — слова вылетали быстро, сбивчиво, словно я боялся, что если замедлюсь, она исчезнет.

Она моргнула. Потом еще раз, фокусируя взгляд на моем лице, искаженном паникой. Смотрела на меня совершенно растерянно, с легким оттенком испуга.

— Хорошо... — прошептала она, и в этом слове не было боли. Не было хрипа. Не было агонии.

— Голова кружится?

— Нет.

— Живот болит?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет...

Она окончательно проснулась и теперь смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражалось мое собственное безумие.

— Ильмаар... Что случилось?

Я не ответил. Не мог. Я просто смотрел на нее. На румянец, проступивший на щеках от сна. На живой, ясный взгляд. На ритмичное движение грудной клетки под одеялом. На пальцы, которые судорожно, инстинктивно сжимали край ткани, защищаясь от моей внезапной агрессии.

Живая.

Проклятье. Живая.

Меня едва не повело от облегчения. Ноги подкосились, и мне пришлось опереться рукой о спинку кровати, чтобы не упасть.

— Доктора! — рявкнул я в сторону коридора так, что задрожали стекла в рамах. Голос прогремел по всему крылу, эхом отразившись от стен.

За дверью кто-то испуганно вскрикнул. Послышался торопливый топот босых ног по коридору.

— Немедленно приведите доктора! — продолжал я орать, не обращая внимания на то, что пугаю весь дом. — Живо!

— Ильмаар... — голос Ливии дрогнул. Она попыталась приподняться, но я жестом велел ей лежать.

— Сейчас же!

— Что происходит? — в ее голосе появилась тревога.

Я снова посмотрел на нее. На растрепанные волосы, пахнущие мылом и сном. На испуганные глаза цвета выцветшей коричнево-зеленой травы. На женщину, которую я мысленно уже потерял второй раз.

И внезапно понял, что у меня дрожат руки. По-настоящему дрожат. Крупная, неконтролируемая дрожь, которая шла из самой глубины души.

Я сглотнул ком в горле и выдавил из себя правду, которая жгла язык.

— Харджес выпил чай из твоей комнаты.

Ливия нахмурилась. Ее брови сошлись на переносице. Она не понимала. Не могла понять связь между старым дворецким и ее чаем.

Потом медленно, очень медленно начало бледнеть ее лицо. Румянец исчез, сменившись мертвенной серостью.

Я видел момент, когда до нее дошел смысл моих слов. Когда пазл сложился в чудовищную картину.

— Он... — прошептала она, и голос стал тонким, почти детским.

— Его отравили. Чай в твоей комнате был отравлен! Холодный чай!

В комнате стало тихо. Очень тихо. Тишина стала плотной, давящей, наполненной запахом страха и старого горя.

— Тем же ядом, — глухо произнес я, глядя ей прямо в глаза, не давая отвести взгляд. — Тем самым. «Слезой вдовы».

Она побледнела еще сильнее. Ее губы стали белыми, почти прозрачными. Руки, сжимавшие одеяло, побелели до костяшек.

— Но... — начала она, но слова застряли в горле.

— Чай был предназначен тебе, — закончил я за нее. Холодно. Как приговор, который я выносил самому себе за то, что позволил этому случиться под своей крышей.

Ливия медленно опустила взгляд. Ее ресницы затрепетали, касаясь щек. Она смотрела на свои руки, на одеяло, на пустоту перед собой.

А потом едва слышно, с трудом разжимая губы, прошептала:

— Я его не пила. Нюхала, но не пила…

Не знаю почему. Не знаю, что именно в этих простых словах сломило последнее напряжение, державшее меня на грани срыва. Может быть, осознание того, что смерть прошла мимо. Может быть, то, что она выжила не благодаря мне, а вопреки всему.

Но именно после этих слов меня окончательно отпустило.

Колени вдруг стали ватными. Словно только сейчас тело вспомнило, что умеет чувствовать усталость. Что адреналин отступил, оставив после себя выжженную пустыню.

Я медленно, тяжело опустился на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом.

Закрыл глаза и просто прижал ее к себе.

И впервые за три дня позволил себе просто сидеть рядом с живой женщиной, слушая ее дыхание, и молиться богам, которым давно перестал верить, чтобы они больше никогда не забирали тех, кто мне дорог.

— Но доктор все равно осмотрит тебя! Слышишь? - произнес я, чувствуя, что нужно убедиться. Пусть он мне скажет сотню раз, что яда в ней нет! Пусть даст ей противоядие! На всякий случай!

Я медленно выдыхал, она прижалась ко мне. Под рубашкой я чувствовал худобу ее тела. Ужасающую худобу, которая никак не укладывалась в моей голове.

— Доктор в пути! - произнес кто-то из лакеев. — Мы уже вызвали его.

— Хорошо, - прошептал я. - Хорошо. Пусть просто осмотрит. Чтобы мне было спокойно… Да?

Я прошептал это, отстранив ее и коснувшись рукой ее щеки. Кожа была теплой. Чуть смуглее. Но такой же теплой.

Сердце до сих пор колотилось так, словно я бежал через половину королевства.

— Ты меня напугала.

Слова сорвались прежде, чем я успел их остановить.

Она замерла.

Я тоже.

Словно мы оба услышали нечто невозможное. Звук, который не должен был существовать в этом доме, пропитанном ложью и гордостью. Потому что раньше я говорил ей другое.

«Не выдумывай».

«Не устраивай сцен».

«Перестань драматизировать».

А сейчас сидел на ее кровати и признавался в том, что едва не сошел с ума от страха. От осознания того, что моя логика — этот щит, которым я прикрывался всю жизнь, — оказалась гнилой доской.

Ливия смотрела на меня молча. И впервые за долгое время в ее взгляде не было ни злости, ни обиды, ни той отчаянной мольбы, которую я привык игнорировать.

Только усталость.

Глубокая. Безмерная. Та самая усталость человека, который тащил на себе неподъемный груз, пока его ноги не подкосились окончательно.

— Прости, — прошептал я раньше, чем успел остановить себя.

Она вздрогнула. Резко, всем телом, словно от удара хлыстом.

Я тоже вздрогнул.

Потому что это слово прозвучало впервые. По-настоящему. Без оправданий. Без объяснений. Без попытки защититься своей властью или статусом. Просто:

— Прости.

Я видел, как дрожат ее ресницы, как она пытается переварить это признание, которое для меня самого звучало как предательство собственных принципов.

Ливия закрыла глаза. Ее веки были тонкими, почти прозрачными, сквозь них проступала сеть мелких сосудов. Она дышала часто, поверхностно, словно воздуха в спальне вдруг стало критически мало.

А потом вдруг застыла.

Ее пальцы, до этого бессильно лежавшие вдоль тела, медленно, судорожно сжались на ткани моей рубашки. Ткань натянулась, морщинки разошлись от кулачков.

— Чай...

Я нахмурился, не понимая, куда клонит эта странная, обрывочная мысль. Мой разум, все еще пытавшийся собрать рассыпающуюся картину мира воедино, цеплялся за логику, за факты, за что угодно, только не за эту пугающую пустоту в ее глазах.

— Что?

Она подняла голову. И я увидел, как из ее лица уходит кровь. Не постепенно. Мгновенно. Кожа стала серой, восковой, мертвенной. Губы побелели так сильно, что слились с кожей. В глазах расширились зрачки, поглощая радужку, превращая их в два черных провала ужаса.

— Тот чай принесла Марта...

Мир качнулся.

Мне пришлось упереться рукой о край кровати, чтобы не упасть.

Марта.

Старшая горничная. Женщина, которая служила в этом доме дольше всех. Я помнил ее с детства. Женщина, которая знала каждый угол, каждую тайну, каждую трещину в фундаменте нашей жизни. Женщина, которую я считал частью мебели. Надежной. Предсказуемой. Невидимой.

Марта, которая приносила ей чай по вечерам.

Марта, которой я доверял ключи от всего дома.

Марта, которая плакала на похоронах громче остальных.

Марта.